Скала и ручей - Татьяна Николаева

— Да некому тут сталкивать. Тут такие не ходят.

— Может быть, это я их привел, — тихо сказал Ринат. — Те, кто пришел за мной. Нашли кого-то другого, ошиблись. Замели следы. А камнепад открыл.

Горец ничего не ответил, только покачал головой, и дальше ехали в молчании. По мере того, как караван поднимался на перевал, ливень стихал, превращаясь в мелкую промозглую морось. Все уже привыкли к мокрой, липкой одежде и хлюпающей обуви, подковы лошадей гулко и звонко стучали по мокрым камням, и все вокруг шуршало, шелестело, словно тяжело вздыхая. Ночь жила своей, скрытой от посторонних глаз жизнью. В это время из темноты выходило все то, что боялось слишком яркого света. Валуны напоминали скорчившихся на земле чудовищ. Грозовые облака, закрывая луну, тянули за собой длинные жуткие тени. Далеко внизу, за перевалами, раздался протяжный вой. Тамара прижалась к Ринату, но ничего не сказала, и он успокаивающе погладил ее плечо. Ночью в горах ему и самому было не по себе, будто он зашел в чужой мир, где не должно быть людей.

Гийнханцы вели караван тихо, лишний раз не переговариваясь и не окликая друг друга. Если Марджани заговаривал со своими спутниками, то шепотом, опасливо оглядываясь по сторонам, и всякий раз морщился, когда те отвечали излишне громко. Вой из глубины долины повторился еще несколько раз, то приближаясь, то отдаляясь, как будто его носил ветер, и вскоре все стихло, даже дождь прекратился.

— До поселка далеко?

— Ничуть, — бодро отозвался Марджани. — Сейчас под перевал спустимся, реку перейдем, вот и поселок.

Ринат многозначительно хмыкнул, поскреб в затылке. Еще раз оглянулся на осыпь, оставшуюся позади, осветил фонарем спуск в долину, на первый взгляд простой и очевидный. А потом решительно вручил поводья Тамаре и спешился.

— Поезжайте дальше. Я не потеряюсь. Хочу еще раз взглянуть…

— Когда тебя ждать? — обернулся ювелир. Ринат пожал плечами.

— Надеюсь, что к утру. Постараюсь быстро. Туда и обратно.

Немного поколебавшись, Марджани отцепил от пояса белый нож с резной костяной рукоятью, на которой была выгравирована голова благородного оленя с ветвистыми рогами, и вложил его в руку охотнику.

— Возьми. Всякое бывает…

Поблагодарив и слегка поклонившись на прощание, Ринат проводил взглядом уходящий караван и на всякий случай погасил фонарь. От луны было достаточно светло, ее серебристый свет лился по каменистым склонам, позволяя видеть в темноте все крутые уступы и скалы.

Осторожно прижимаясь к камням покрупнее и проверяя надежность осыпи, Ринат вернулся на седловину перевала. Странное ощущение заполнило его, словно колючая волна прокатилась от сердца до кончиков пальцев: как будто камень, довольно большой, сильный, но, рассеянно оглядевшись, он не обнаружил ни малейшего намека на жилу. С обеих сторон торчали крутые пики, скрывая его от взглядов снизу. Облака после дождя рассеялись, пляска воды утихла, и стало очень тихо — так, что охотник старался осторожнее шагать и дышать. На перевале, ожидаемо, никого не было, и, спустившись немногим ниже на обратную сторону, он подобрался к лежащему человеку, аккуратно перевернул его на спину.

Несчастный действительно был мертв. От удара о камни его лицо и грудь покрылись глубокими ранами и въевшейся в кожу каменной крошкой, стеклянные глаза были распахнуты в ужасе. Неприятное чувство вновь охватило его, пробрало до дрожи — он никогда не боялся мертвецов и не брезговал видом крови, но тогда нешуточное ощущение близости смерти отозвалось глубокой болью в висках и в сердце. Осмотрев его одежду, Ринат убедился в том, что не ошибался: сквозное пулевое ранение со спины выходило через грудь, и крови вытекло немного, он умер, скорее всего, не сразу, но после падения. Упасть от силы выстрела почти невозможно — значит, бежал и сорвался впотьмах.

Рука сама потянулась исследовать карманы брюк и мембранного жилета. Сперва Ринат ничего не обнаружил, кроме циферблата наручных часов без ремешка, как носили многие походники ради экономии веса, разбитого телефона, записной книжки, а потом пальцы наткнулись на камень во внутреннем кармане. Продолговатый, природный, неограненный аметист сверкнул яркой фиолетовой искрой — и в глаза хлынула темнота, боль пронзила грудь, словно молнией, и виски сжал невидимый терновый венец. Ринат хотел отшвырнуть проклятый камень, но сил не хватило, рука не послушалась, осыпь будто поплыла под ногами и ухнула куда-то вниз.

* * *

Первыми вернулись звуки. Совсем рядом что-то тихо потрескивало и шуршало, как будто ломались ветки — даже на слух он понял, что это костер. Всю правую сторону обдало жаром. Голова болела, все тело ломило, как будто он сам пролетел по осыпи не меньше десятка метров. Он лежал на холодной земле, боком к костру, и когда хотел потянуться и размять затекшие плечи, то понял, что руки связаны крепкой веревкой, а на ботинках шнурки перепутаны в немыслимый узел.

Вокруг было по-прежнему темно. Кроме шороха огня, слева доносился плеск: это был приток Улай-Су, небольшая, но глубокая река с сильным течением, Шургатай. У берега виднелись обломки моста, и хотя голова совсем отказывалась думать, Ринат понял, что хозяева лагеря сожгли за собой хлипкий деревянный мост. Он уже ничему не удивлялся, а потому только неслышно хмыкнул, увидев неподалеку от костра на самодельной деревянной сушилке знакомый пестрый платок Миланы и серый спортивный костюм ювелира Валерия.

Лагерь спал — из небольшой синей палатки даже доносилось сонное похрапывание. Видно, убедившись, что охотник придет в себя нескоро и связанным не сбежит, его наивно оставили на улице. Сбежать действительно было проблематично: от тугой веревки кисти рук онемели так, что он их не чувствовал и не мог пошевелить пальцами, от того, что ботинки завязали очень крепко, ступни тоже потеряли чувствительность, а на спекшихся губах и подбородке он ощутил кровь — вероятно, хлынула из носа, когда он взял в руки проклятый камень. Очевидно, что не принадлежавший жертве, а подложенный туда нарочно.

Ринат с трудом перевернулся на спину, перекатился на бок, потом снова на спину и подобрался к костру. В лицо с новой силой дохнуло жаром. Искры опасно прыгнули на отросшую густую щетину, и он поспешил их сдуть. Исхитрившись приподняться, он уперся в землю локтями, встал на колени и, помедлив немного, сунул руки в огонь.

Нестерпимая боль обожгла запястья, в уголках глаз стало горячо, и против воли закапали слезы. Ринат стиснул зубы, чтобы не застонать, и вспомнил свой давний сон, похожий на видение. Тогда, в ледяной горной реке, ему не было холодно, потому что он чувствовал себя, ощущал себя камнем, скалой. Камню не больно, не