Наследник 5 - Дмитрий Шимохин

Ждать пришлось недолго. Дверь скрипнула, впуская Марию Владимировну. Облаченная в глухой черный клобук, она не шла — выступала, одним своим появлением превращая обычную приемную в подобие тронного зала.

Обосновавшись в глубоком кресле, тетка не стала размениваться на пустые приветствия. Лишь цепкие зеленые глаза хищно блеснули, впиваясь в мое лицо.

Опустившись на лавку напротив, я начал без долгих предисловий:

— У меня к тебе дело, тетушка.

Она чуть склонила голову, всем своим видом показывая готовность слушать.

— С Мнишеками надобно кончать. Оставлять их в покое нельзя. И прошу тебя… — Выдержав короткую паузу, отчеканил: — Проводить как можно больше времени с Мариной Юрьевной.

Брови тетки поползли вверх.

— Утешай, как старшая. Задавай вопросы о женском здравии. Стань ей «доброй матушкой», которая печется о молодой вдове, — продолжил ровно, игнорируя нарастающее напряжение в келье.

Мария Владимировна взвилась с кресла, словно подброшенная. Черные одежды взметнулись, лицо исказила гримаса неподдельной ярости.

— Ты в своем уме, племянник⁈ — зашипела она, нависая над столом. — Я — Старицкая! Кровь Рюриковичей! А ты меня в няньки да приживалки к этой ляшке определяешь⁈ Прислуживать соплячке⁈

— Остынь, — оборвал жестко, тетка осеклась от неожиданности.

Указав ей на кресло, дождался, пока она, тяжело дыша, опустится обратно.

— А теперь слушай, зачем это надобно.

Подавшись вперед, выложил перед ней всю задумку. Рассказал про перехваченное письмо послу польскому. Про фальшивый ответ Бучинского, в котором полячке велели сидеть тихо и ждать помощи. Про допрос прачек, подтвердивших, что девица не носит под сердцем наследника. И, наконец, про окровавленные простыни, которые Елисей должен подготовить.

Мария Владимировна слушала, затаив дыхание. Гнев на ее лице медленно, но верно уступал место хищному оскалу.

— Она окрылена надеждой, — подытожил я. — Гордыня распирает ее. Она не удержится. Как только начнется Земский собор, и она увидит, что помощи от Гонсевского нет. Ее бросили. Она выйдет и во всеуслышание объявит о тяжести во чреве, другого выхода у нее нет. И она прекрасно это понимает.

Выдержав паузу, позволил Марии осознать масштаб готовящегося удара.

— И в этот самый миг мы ударим. Перед всей землей православной. А кто в глазах народа сможет лучше всего ее бабью ложь вскрыть?

Губы Марии медленно растянулись в торжествующей, жутковатой улыбке. До нее наконец дошел весь размах комбинации.

— Только ты, тетушка, — закончил мысль, не отводя взгляда. — Родовитая Старицкая. Твое слово станет для нее приговором. Не мне же простыни с бабской кровью показывать. Не поймут. Не примут.

— Истинно так, — хрипло выдохнула Мария Владимировна, откидываясь на спинку кресла. Гнева не осталось и в помине. Сотрем, чтоб и духу ляшского не осталось.

Она окинула меня долгим, восхищенным взглядом.

— Наша кровь! Выпороть ее на глазах у всех… как холопку безродную! Ох, сладостно!

Успокоившись, тетка хлопнула в ладоши, приказывая подавать на стол. Напряжение спало, уступив место деловитому уюту. Покудова служки расставляли перед нами миски с холодным квасом и пирогами, Мария Владимировна, вернув себе благостное расположение духа, принялась жаловаться на местный быт.

— А Нагая-то, инокиня Марфа, совсем из ума выжила, — ядовито процедила тетка, элегантно отламывая кусок пирога. — Сидит в соседних палатах и ядом плюется. Вчера опять с ней в сенях сцепились. Я ей говорю: подвинься, матушка, не тебе одной здесь поклоны бьют. А она мне в ответ шипит, словно кошка облезлая!

— Ничего, — хмыкнула Мария, отпивая кваса. — Я ее к ногтю прижму. А к полячке сегодня же пойду.

— Вот и славно, тетушка, — улыбнулся я.

— Слухи-то, что твой языкастый подьячий о женитьбе пустил, пошли. Сказывали мне, что отцы твоих невестушек уже вовсю за тебя орут. А двое даже на торгу подрались, в бороды друг другу вцепились при всем честном народе, — улыбнулась она довольно.

— И нам это ничего не стоило, тетушка, — кивнул я.

— Хорошо, с выдумкой так, — согласилась она.

Посидев еще не много с тетушкой и поболтав, я направился на выход.

Покидая Вознесенский монастырь, чувствовал, как тяжесть спадает с плеч. Ловушка для Марины Мнишек захлопнулась.

Вернувшись в свои палаты, я облегченно выдохнул и сбросил кафтан на подставленные руки служки и с гудящими от усталости ногами опустился в резное кресло.

Едва успел плеснуть себе кваса, как в приоткрытую дубовую створку заглянул Викша и доложил тихо:

— Там Бутурлин с Елисеем у дверей топчутся. Милости просят пред очи предстать, сказывают — с нужными вестями пожаловали.

Коротко кивнув, я прошел в свой кабинет. Тяжелая дубовая створка скрипнула, впуская ожидающих, и тут же плотно закрылась, отсекая лишние уши.

— Сказывайте, — опустился я в кресло.

— Печатный двор на Никольской крепок. Заправляет там нынче Иван Невежин, сын Андроника. Работают в полную силу.

Елисей перехватил слово:

— И здесь, в самом Кремле, штанба стоит. Анисим Радишевский верховодит. Мужик тертый. Днем пушки льет на государевом дворе, а по ночам литеры режет. Бумагу берут дорогую, заморскую. Только вот беда, княже…

Елисей хмыкнул, нервно почесав подбородок, и добавил:

— Чернецы там аки псы цепные бдят. Льют сплошь Евангелия да апостолы.

— Славно, — кивнул я.

Взгляд скользнул по стопкам неразобранных челобитных.

— Какое число нынче, Василий?

Бутурлин моргнул удивленно от внезапной смены темы.

— Июля девятый день на исходе, государь.

Тянуть дальше — значит, отдать инициативу врагу.

Резко поднявшись, я сгреб со спинки стула кафтан.

— За мной.

Выход в коридоры обдал духотой, я быстрым шагом направился на улицу. За мной едва поспешали Елисей с Бутурлиным и Олег со сторожами.

Мимо, громыхая подкованными сапогами и бряцая бердышами, протопал десяток стрельцов. Жизнь кипела.

Распахнув тяжелую, обитую железом дверь Посольского приказа, я шагнул через порог. В палате стоял сизый дым от плавящегося воска. За длинными дубовыми столами скрипели перьями писари, щелкали костяшки счетов, шуршал пергамент. Афанасий Власьев, красный и взопревший, разбирал кипу грамот.

Увидев меня, глава приказа вздрогнул.

«Как бы его кандрат не хватил, вон уже как на меня нервно реагирует», — пронеслось в голове.

Гусиное перо выскользнуло из пухлых пальцев Афанасия, оставив жирную чернильную кляксу на белоснежном листе.

Голос ударил наотмашь, мгновенно заморозив работу во всей палате. Подьячие замерли над счетами, боясь лишний раз вздохнуть.

— На завтра созывай Большую Боярскую Думу. Всех. От князей до последних думных дворян.

Власьев судорожно сглотнул, округлив глаза. Двойной подбородок чиновника