Совок-17 - Вадим Агарев

в суровую действительность Колычев. – Ты понимаешь, что это означает, когда заместитель прокурора города, как ошпаренный, лично прибегает в кабинет простого следователя? Он, чтоб ты знал, не то, что к следователям, он даже к начальникам отделов никогда не заходит! Ты это понимаешь?!

– Примерно… – пожал я плечами, давая младшему советнику юстиции возможность выпустить излишки нервического пара.

– А я уже не примерно это понимаю! Я уже вполне конкретно понимаю, Корнеев, что это значит. Это значит, что кто-то высоко и сбоку очень сильно задёргался! Кто-то очень важный! И что вся эта суета не на пустом месте образовалось, это я тоже понимаю!

Выкрикивая утверждения о своей необычайной понятливости, старший следак Колычев отчаянно искрил в мою сторону глазами. Так, будто бы это вовсе не я совсем недавно и в этом же самом кабинете предрекал ему теперь уже состоявшуюся реальность. Юноша, чьё сознание временами вспыхивало в моей голове, давно уже бил копытом и рвался в бой. Но старый и мудрый мент пока ещё держал его и вместе с ним себя, в узде. Чтобы двумя-тремя не совсем цензурными фразами не привести в чувство хозяина кабинета.

– Чего ты молчишь? – вроде бы даже обиделся изрядно выдохшийся через минуту следак. – Тебя, между прочим, Корнеев, это в первую очередь касается! Это же не я, это ты из Шабашова все его признания вытянул! По всем иногородним эпизодам, которыми он загрузился!

– Видит бог, я до последнего надеялся, что твои чертовы предсказания не сбудутся! Но не сбылись мои надежды… Потому что если бы у них по этим делам были просто старые «висяки», они бы не звонили сюда с таким интересом. Они бы вцепились в нашего Шабашова руками, зубами и чем угодно ещё. А раз пошла такая нервная пляска, значит, мы с тобой влезли не просто в чьё-то дерьмо, а в очень большое чьё-то дерьмо!

Вот тут прокурорский впервые за всё время посмотрел мне прямо в глаза. И в этом взгляде не было ни прежней его деловой сухости, ни извечного служебного «я старше, а значит прав». Там была только усталая отрешенность. И, что для него было совсем нехарактерно, почти открытая тоска.

– Я тебе честно скажу, Корнеев, – произнёс он тихо. – Если бы речь шла только обо мне, я бы, может, так не переживал. В одиночку я бы с трудом, но еще как-то отбился! Но ты же совсем молодой пацан. Игумнов тоже молодой и, кроме того, совсем еще дурак. Это значит, что сначала сломают вас, а потом уже и меня с вашей помощью! Так что готовьтесь, под пресс вы пойдёте первыми! Один – как наглый опер-карьерист, второй – как его недоумок-соучастник! Ну, а я – как прокурорский идиот, который польстился на лавры от громкого дела. Очень удобная компания, должен тебе сказать! Просто образцовая.

После этих слов он замолчал. Не театрально и даже не выжидательно. Просто потому, что всё главное им уже было сказано. И вот тут уже настала моя очередь лечить его прокурорскую хандру. Осторожно и почти гомеопатическими дозами. Без бодрого идиотизма про то, что «ничего, прорвёмся». Прорываются в таких пиковых случаях только трубы. Люди обычно или успевают, или не успевают. Отскочить от кипятка, говна или пара.

– Владимир Васильевич, – сказал я спокойно, – Всё не так плохо…

В ответ Колычев даже не усмехнулся. Только чуть приподнял бровь.

– Да? И в чём же ты видишь светлую сторону этой кромешной тьмы?

– В первую очередь в том, что вы профессионал и сложившуюся ситуацию поняли правильно. И поняли её раньше, чем нас начали по-настоящему плющить. Поверьте, это уже немало! Потому что самое опасное сейчас, это даже не сам факт того, что мы наступили в говно краснокнижного мамонта. Хуже всего было бы, если бы мы продолжали думать, что это просто всплеск начальственной дури. Но вы, к счастью, уже поняли, что это не она.

Он снова посмотрел на меня. На этот раз внимательнее.

– И что? Мне от этого должно полегчать? Будь добр, Корнеев, изъясняйся конкретней!

– Хорошо! – не стал я перечить и умничать. – Не полегчать должно. Но стать яснее и от того немного позитивнее. Когда опасность ясна и понятна, с ней уже можно продуктивно работать! Гораздо хуже, когда тебя душат, а ты ещё сам себя убеждаешь, что это просто воротник жмёт.

Колычев криво дёрнул ртом. То ли хотел усмехнуться, то ли послать меня по неприличному адресу. Но сдержался и не сделал ни того, ни другого.

– Допустим, – глухо произнёс он. – Дальше-то что?

Вот с этого места уже можно было не бодрить его словесами.

– Дальше вот что, Владимир Васильевич, – сказал я спокойно. – Пока нас ещё не начали всерьёз ломать, у нас есть какое-то время. Не так чтобы его много, но оно есть. И, если не тратить его на уныние, а употребить по назначению, можно успеть. Не победить, это было бы уже слишком жирно, но хотя бы не дать сожрать себя с весёлым хрустом. Во имя спокойствия чьих-то жоп!

Он смотрел на меня исподлобья и без ярко-выраженного дружелюбия. Но по крайней мере, не перебивал. Уже хорошо. Значит, слушает не из прокурорской вежливости, а потому, что надеется услышать что-нибудь дельное.

– Вам сейчас главное не раскисать и не дёргаться. И мне тоже. И уж тем более не надо раньше времени пугать наших руководящих товарищей размахом открывшейся перед ними пропасти. Как только они поймут, что пахнет не обычным, а таки скандалом, не побоюсь этого слова, вселенского масштаба, всё изменится. Настолько, что нас с вами начнут спасать. Со всей присущей нашим ведомствам заботой и неизменным стремлением ничего лишнего не выпускать наружу.

– А конкретнее? – поднял бровь Колычев. – Чего ты, всё время словоблудничаешь, а, Корнеев? Говори яснее, ты сейчас не на комсомольском собрании!

– Хорошо, Владимир Васильевич, если конкретнее, тогда так! Нам нужна хотя бы одна крепкая бумага с чужой земли. С той, где наш Витя наследил. Не его каракули, не мои слова и не ваши подозрения, а нормальное документальное подтверждение. Как только такая бумага у нас появляется, всё, можете не сомневаться, московская заграница нам поможет! Я только что вернулся от знакомого москвича.

Колычев не шевельнулся. Только кончиками пальцев медленно постучал по лежащему перед ним делу.

И посмотрел на меня уже совсем по-другому. Без прежней тоски и даже без раздражения.

– Это кто такой? – недоверчиво изогнул он бровь. – Москвичей к нам об эту пору понаехало много! И далеко не у каждого из них есть такие полномочия, чтобы