Совок-17 - Вадим Агарев

С благодарностью пожав протянутую дедом руку, я вышел в коридор. И только закрыв за собой дверь, с облегчением выдохнул.

Глава 19

Игумнов торчал в коридоре, как и было ему велено чуть больше часа назад. Изрядно помятый кулёк он так и держал в руках. С таким видом, будто это был не бакалейный харч из прокурорского буфета, а важный вещдок бессмысленно загубленного времени. За час с лишним Антон успел не только остыть, но и основательно прокиснуть. Вид у него был такой, словно будучи посланным в буфет за конфетами и пониманием о субординации, вернулся он без того и без другого.

Увидев меня, он оживился и, отлипнув от стены, шагнул навстречу.

– Ну? – нетерпеливо спросил он, видимо изнывая от вынужденного безделья и желания заглянуть в грядущее.

– Не нукай, не запряг! – весело окоротил я его, при этом ободряюще подмигнув. – Межведомственное чаепитие пока отменяется. Чайная церемония МВД и прокуратуры состоится позже. Ты лучше скажи, наш временный прокурорский начальник у себя?

– У себя. Тот лысый минут десять назад, как вышел. Я заглянул, но Колычев велел ждать в коридоре. Только спросил, где ты есть.

– И что ты ему ответил?

– Что тебя пока нет. Как ты и велел! Сказал, что ты уехал по делу и скоро будешь.

– Молодец! – похвалил я своего старшего инспектора. – По себе знаю, когда говоришь правду без лишних подробностей, совести спать гораздо комфортнее! И на будущее ты тоже запомни, врать прокурорским нехорошо! Лучше уж не договаривать…

Игумнов моего игривого тона не принял и недовольно поморщился.

– Слушай, Корнеев, если ты думаешь, что я совсем ничего не понимаю…

– Я, Антон, и впрямь очень надеюсь, что ты не всё понимаешь! – торопливо согласился я с напарником. – И больше того скажу, это очень хорошо, что ты не всё пока понимаешь! Это для твоего же душевного здоровья легче! Не так обременительно, как, если бы ты всё понимал. Короче так, сиди здесь и жди! Минут через десять я тебя сам позову.

– А я тебе не мальчик на побегушках! – неожиданно перейдя на фальцет, вдруг оскорбился Игумнов, приняв мои слова за пренебрежение суверенностью его личности. – В отличие от тебя, я, между прочим, старший инспектор! – мой напарник обиженно и вместе с тем гордо вздёрнул подбородок.

По всей вероятности, за прошедший час вынужденного и унизительного простоя в коридоре, да еще и с учетом ранее услышанного в колычевском кабинете, Антон слишком уж перенервничал. Оно и немудрено так расстроиться недавнему преподавателю из научно-академической среды. Когда тебя за твои самоотверженные старания, твоим же салом, да по твоим же мусалам! А еще, того и гляди, ни за что, ни про что ошельмуют, как последнюю сволочь и в чулан посадят!

Мне стало жалко этого не самого плохого парня. Хоть и историка КПСС. Я шагнул к нему ближе и положил ему руку на плечо.

– Нет, дружище. Ты на самом деле старший опер Октябрьского РОВД! Просто временно приставленный к продовольственному снабжению прокуратуры СССР! – примирительно кивнул я на кулёк с конфетами. – Это, между прочим, тоже важная и ответственная работа!

Бывший историк вспыхнул, но, проявив мудрость, спорить не стал. Уже хорошо. Значит, учится не только слушать, но уже и понимает, что иногда не стоит лезть туда, где ему пока делать нечего. Для нескольких дней службы это совсем неплохо. Впрочем, советская ментовская действительность, она вообще учитель сверхэффективный. Хоть и суровый.

Отвернувшись от насупившегося напарника, я постучал в дверь. И вошел, не дожидаясь разрешающего приглашения.

Младший советник юстиции сидел за столом в той позе, в которой, похоже, и застыл после ухода своего начальника. Перед ним лежало раскрытое дело, рядом стоял стакан с до черноты заваренным чаем. Лицо у следака было таким, будто за этот прошедший час он успел мысленно примерить на себя все возможные варианты собственной служебной смерти. И, судя по его, далёкому от оптимизма виду, ни один не показался ему достойным.

Увидев меня, Колычев не стал пузыриться и спрашивать, где я пропадал всё это время и какого чёрта без его разрешения убыл в самовольную отлучку. Мне это понравилось. Люди, способные в плохую минуту не цепляться к мелочам, обычно лучше и умнее суетливых педантов. Тех, кто в критической ситуации вдруг начинает особенно трепетно следить за дисциплиной подчинённых.

Колычев только глянул на меня исподлобья и сухо бросил:

– Садись, чего столбом встал?

Я воспользовался его приглашением и устроился на ближайшем стуле.

Он молчал секунд десять. Глядел не на меня, а куда-то поверх моей головы, словно там на стене были развешаны ответы на все вопросы, его тревожившие. Потом, будто нехотя, заговорил:

– Ну что, Корнеев… Поздравляю! Кажется, мы с тобой допрыгались.

Я ничего не ответил. Не сказать, что из осторожности. Просто в такие минуты неклинического душевного расстройства человеку полезнее сначала выговориться. Особенно такому добросовестному служаке, как Колычев. По моим наблюдениям, он отнюдь не вздорная баба в дни её лунного затмения и не нервный артист из пережившего пожар театра. Если уж этот старшак из горпрокуратуры начал жаловаться райотдельскому оперу, значит, его действительно прижало. Точнее сказать, прижали.

Советник перевёл взгляд с меня на лежащее перед ним дело и постучал по бумажной подшивке кулаком.

– Ты понимаешь, что сегодня здесь произошло? – спросил он глухо. – Видел, как Гущин сюда прибежал? Ты думаешь, он сам так этим делом озаботился? – Колычев похлопал по бумажной пачке теперь уже ладонью. – Нет, Корнеев, его сюда сверху пнули! Мне и из области уже звонили. Интересовались. Но не в рамках обычного контроля. Поначалу да, задавали вопросы про то, как продвигается дело Баунова. Но в основном про то, почему это у нас всплывает то, что нас никоим образом не касается! И на каком основании по делу, возбужденному по местному преступлению, уходят странные запросы в соседние области! А еще мне задавали вопросы по поводу того, кто санкционировал расползание расследование по соседним регионам… И всё это, заметь, происходит ещё до того, как мы туда напрямую залезть попытались! Для странного беспкойства им наших запросов вполне хватило!

Он взял стакан с явно уже остывшим чаем, подержал в руке, но пить не стал. Поставил обратно. А я подумал, что будь сейчас здесь Антон, он бы снова расстроился. Окончательно уверившись, что запасы чая у старшего следака ни фига не закончились. А, стало быть, его, старшего опера Антона Игумнова, просто зазря, как какого-то дешёвого шныря, сгоняли в буфет…

– Знаешь, что это значит? – спросил вернувший меня