Совок-17 - Вадим Агарев

– Об этом пока не спрашивайте, Владимир Васильевич. – глядя напрямую в глаза советника, покачал я головой. – Имена сейчас вам только мешать будут. Чтобы как следует, на работе сосредоточиться…

– У тебя, Корнеев, есть очень скверная манера, – устало проговорил он. – Ты сначала человеку в голову такую мысль подбрасываешь, от которой уже не отмахнуться, а потом делаешь вид, будто о сущем пустяке обмолвился!

– Это не манера, Владимир Васильевич. Это мой крест. Вы не поверите, но я от этого и сам иногда мучаюсь! – словно ища сочувствия, тяжело вздохнул я.

– А я сейчас, между прочим, не шучу! – в очередной раз глаза следователя сердито сверкнули.

– А я разве улыбаюсь? – примирительно поднял я перед собой ладони. – Владимир Васильевич, я вам добрую весть принёс, а вы на меня ругаетесь! Не по-товарищески это! Ну неужели вы думаете, что, если бы мне разрешили, я бы вам фамилию и должность не назвал?

Колычев ещё несколько секунд продолжал сверлить меня пристальным прокурорским взглядом, потом понял, что это бесполезно и нехотя кивнул.

– Ладно. Считай, что на этот раз я тебя понял так, как тебе это надо. И в значительной части с тобою сказанным я согласен.

– Вот теперь вы мне уже гораздо больше нравитесь! – расслабившись, искренне похвалил я прокурорского бригадира за проявленный им конструктивизм в нашем общении. – А то сидели тут, как вдовец на сороковинах. Там в коридоре, между прочим, Игумнов с конфетами изнывает! Может, всё-таки чайку попьём?

– Ты, Корнеев, всё же не зарывайся! – советник юстиции сухо, но не зло осадил мой бестактный порыв. – Я и в дурном настроении, но всё ещё старший следователь! А ты пока что еще молодой и не по годам наглый опер! временно прикомандированный ко мне приказом!

Не вставая из-за стола, он сунул куда-то вбок руку и чем-то щелкнул. – Хрен с тобой, Корнеев, кипятка мне для тебя не жалко! Зови своего Игумнова!

Глава 20

Копычевв не обманул, кипятка он для нас с Игумновым, действительно, не пожалел. От пачки грузинского чая, протянутого ему Антоном вместе с конфетами, советник юстиции брезгливо отмахнулся. И без какого-либо стеснения достал откуда-то снизу из-под столешницы початую коробку со слоном. Эвон, как, индийский! Значит, неплохо у него с продснабжением поставлено… А с другой стороны, на то она и прокуратура! Да к тому же еще и городская! Нешто им по чину сушеный силос придорожного чапыжника, вовнутрь себя потреблять?! Мой глазастый и всё замечающий напарник, даром, что он институтский препод, а ни разу не дебил из штукатурного ПТУ. Увидев колычевские запасы элитной по советским меркам заварки, всё сразу понял. И обиженно поморщился. Но своей уязвлённости товарищу Колычеву выказывать не стал.

Пока пили чай, сколь-нибудь значимых тем мы не поднимали. Всё, что нужно для дела, уже было проговорено. Доверительно и обстоятельно. Досёрбав свою дозу крепкого «купца» и поблагодарив советника за хлеб-соль, я поднялся со стула. Антон, с сожалением посмотрев на пузатый керамический чайник с настоящей индийской заваркой, изведённой нами лишь наполовину, последовал моему примеру. В том смысле, что тоже встал и от себя исторического «спасиба» так же не пожалел. На моё вежливое предложение сходить и помыть чашки, Колычев отмахнулся. А Игумнов с облегчением выдохнул. Поняв, видимо, кому по сроку службы будет поручено мыть эти чертовы чашки.

До Октябрьского РОВД мы добрались как раз к тому часу, когда личный состав посматривал уже на часы и готовился переместиться в столовую. Тем более, что служили в этом богоугодном заведении сплошь реалисты. Отлично понимающие, что регулярный и своевременный обед, как и коммунизм, им гарантирован в лишь в теории. Что в любой момент начальство может вместо приёма пищи, обеспечить выездом на какое-нибудь происшествие в отдалённой точке района. Или еще каким-нибудь изощрённым способом лишить харчевания.

Игумнова я сразу же, как только вошли в здание, отправил в наш кабинет. Под присмотр Гриненко. Антон хотел было возразить, но вовремя вспомнил, что в прокуратуре сегодня уже постоял коридорным украшением более часа. А вспомнив, испытывать судьбу вторично не стал. Избавившись от напарника, сам я пошёл к Тютюннику.

Мне повезло и начальник уголовного розыска оказался в своём кабинете. Постучав для порядка в дверь и услышав разрешающее «Да!», я вошел. На столе у майора лежала портянка графика дежурств оперов на следующий месяц, А в руках он держал листок ШТ. И стопка литерных дел, которые он, как мне думается собрал у себя для проверки, тоже лежала на его столе.

Тютюнник поднял на меня глаза.

– Здравствуй, Корнеев! Проходи, чего ты, как неродной? Присаживайся! – указал он мне рукой на ближайший к себе стул.

Голос у него был ровный и не шибко строгий. Это у Тютюнника почти всегда означало, что ругаться он начнёт не сразу.

Я сел.

Тютюнник несколько секунд рассматривал меня тяжёлым начальственным взглядом. Потом постучал пальцем по бумажке, на которой я разглядел какие-то незнакомые мне фамилии.

– Ты мне скажи, молодой гений розыска, это у нас теперь такая новая форма работы? Сначала районный опер с прокурорским следаком ставят на уши две соседние области, потом меня из городского «угла» начинают спрашивать, кто у нас тут такой самый умный и чрезмерно прыткий! Ты поясни мне, Корнеев, сделай такую милость, почему я узнаю о твоих подвигах последним? Или я уже в этом райотделе не розыском руковожу, а паспортным столом?

– Не последним узнаёте, товарищ майор. Просто не самым первым… – как смог, постарался я разбавить претензию начальства. И да, тут следует признать, что претензию начальник «угла» вывалил мне вполне обоснованную.

– Ты мне тут свою хитрожопую арифметику давай, не разведи! – поморщился оскорблённый неведением начальник. – Или ты на самом деле думаешь, что вот так запросто можешь майору Тютюннику мозги засрать?! Особенно когда мне то из города, то из самой области начинают задавать вопросы? И заметь, не по существу дела, а по поводу дела! Чувствуешь разницу?

Он откинулся на спинку стула.

Я не стал суетиться, юлить и строить из себя недоумка. Когда начальник подразделения разговаривает с тобой вот так, без топота и без привычного начальственного рыка, это почти всегда означает, что он по-настоящему недоволен. И сейчас хочет только одного – услышать, насколько глубоко ты успел влезть в задницу непроглистогоненного афроамериканца.

– Разницу чувствую, товарищ майор, – ответил я спокойно. – И именно потому к вам сейчас и зашёл. Пока пустые разговоры не превратились в тенденцию! В необратимые последствия, то есть…

– А