Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

да и не желал. По мне, госпожа Танаки — женщина весьма обходительная и милая. Да, быть может, холодновата и черства, так то оттого, что в этой змеиной яре ей, поди, и доброго слова никто не скажет. Никто не потрудится заметить ее тонкие черты лица, безупречную пудру или со вкусом подобранные серьги. А ведь любая дама расцветает, когда ее красоту примечают и ценят.

Жан, небось, и глаз-то на нее не поднимал, а уже окрестил «змеей», чертов лягушатник! Подмывало врезать ему по физиономии, да сдерживался: не пристало являться к даме на рандеву с разбитыми кулаками.

После ателье наш путь лежал в ресторан. Я не вникал в премудрости меню — Жан с видом знатока диктовал администратору свои указания, требуя бесконечных замен и правок. По итогу с меня стребовали без малого четыре десятка иен. Сумма показалась мне грабительской, но спорить не стал: названия блюд в устах француза звучали как магические заклинания, смысл которых был мне недоступен.

Пока мы согласовывали меню да проверяли арендованную яхту, минул полдень. Жан настаивал, чтобы я поел плотно, дабы не выглядеть на рандеву «голодной свиньей». Я лишь подчинился: завтрак был пропущен, и я действительно был голоден, как зверь после долгого похода.

Затем последовала утомительная процедура подготовки в гостинице. Я намылся, начисто выбрился, позволил местному цирюльнику подровнять мои лохмы. Когда я облачился в черный сюртук, француз потащил меня в парфюмерную лавку. Почти час он перенюхивал склянки, воротя нос от излишне резких эссенций, чтобы в конце концов окропить меня чем-то терпким, с отчетливыми нотами обжаренного кофе и горького шоколада.

— Ну, настоящий жених! — хохотал он, когда мы подъезжали к Токийскому арсеналу. На часах было начало шестого.

— Отстань, Жан. Я вымотался с этими сборами больше, чем за неделю в окопах, — проворчал я, одергивая манжеты. — Боюсь представить, сколько ты времени на это щегольство тратишь каждый божий день.

— Нисколько! — с напускной важностью парировал француз. — Я рожден таким, я — произведение искусства, мой друг.

— Ага, — усмехнулся я, — работы Ван Гога. После очередной порции абсента.

Жан окинул меня взглядом, в котором сквозило такое глубокое презрение, словно он обнаружил на своем изящном сапоге нечто крайне неприятное. До самого конца пути мы перебрасывались колкостями, скрывая за этой пикировкой нарастающее напряжение.

У ворот арсенала Жан выскочил из автомобиля, в последний раз потребовал от меня «держать марку» и, пожелав удачи, скрылся в переулке, оставив меня с водителем. Я выбрался из машины и замер у контрольно-пропускного пункта. Сердце, до того бившееся ровно, вдруг сделало тяжелый кувырок.

Вскоре из глубины проходной раздался мерный, уверенный цокот каблучков по камню. Из ворот вышла она.

Я не в силах был отвести взор от этой женщины. В её облике не было крикливой роскоши, но каждая деталь казалась мне откровением. Вместо привычного нам европейского дамского убора на ней было изысканное платье глубокого синего колера, пошитое с безупречным вкусом. Высокий воротник-стойка был расшит тончайшей золотой нитью, и в узор этого традиционного восточного орнамента были искусно вплетены крошечные, едва уловимые шестеренки и спирали. Даже застежки на груди представляли собой тончайшее плетение из латунной проволоки, увенчанное миниатюрными винтиками — диковинное сочетание портняжного искусства и механики.

Длинные, плотно облегающие рукава завершались манжетами, украшенными тем же механическим шитьем. Лиф платья, приталенный с величайшим мастерством, мягко обрисовывал стан, безмолвно свидетельствуя, что госпожа Танаки — отнюдь не хрупкая барышня, но статная женщина с благородными, полными формами. От бедер юбка плавно ниспадала в пол, образуя тяжелые, благородные складки бархата, которые в лучах угасающего солнца тонули в глубоких тенях, то вспыхивали густым синим огнем. При каждом шаге из-под подола выглядывали изящные черные туфельки на устойчивом каблуке.

Волосы её были уложены в элегантную, низко посаженную прическу, открывавшую изящный изгиб шеи, а несколько кокетливых прядей обрамляли лицо, придавая облику особую мягкость. Макияж — столь естественный и едва приметный, что казался даром самой природы: лишь тонкая линия подводки подчеркивала разрез её темных глаз, а коралловый оттенок помады придавал губам свежесть.

Украшения были подобраны с той же поразительной прозорливостью. В ушках поблескивали крохотные серьги-пусеты, исполненные в виде миниатюрных часовых шестеренок. На тонкой шейке покоилась изящная цепочка с кулоном — крошечным механическим сердцем, где вместо драгоценных камней мерцали рубиновые палеты часового механизма. На запястье позвякивал браслет из мельчайших латунных деталей и пружинок. Пальцы же её были свободны от колец — ни одного лишнего штриха. В руках она держала лишь небольшую дамскую сумочку, украшенную металлической накладкой в виде стилизованного пера.

Весь этот образ являл собой поразительное, почти магическое сочетание древних восточных традиций и индустриального века. Боюсь даже вообразить, сколько часов кропотливого труда ушло у неё на то, чтобы предстать предо мною столь совершенной. На её фоне мои военные сборы казались топорными и небрежными.

Тем не менее, она взглянула на меня, и в уголках её губ заиграла тонкая, ласковая улыбка, от которой вся моя офицерская выдержка едва не обратилась в прах.

— Признаться, я не ожидала, что вы явитесь, — проговорила она, остановившись передо мной. Она не отвела взора, глядя мне прямо в глаза, без тени женского жеманства. Благодаря каблучкам она стала чуть выше и теперь доставала макушкой мне до переносицы.

— Как же я мог не прийти? — тихо ответил я, чувствуя, как в груди разливается волна искреннего тепла. — Даже смерть не стала бы веской причиной, чтобы пропустить столь лестный вечер в вашем обществе. Позвольте предложить вам руку и помочь усесться в экипаж.

Танаки с нескрываемым интересом взглянула мне за спину, на ожидавшую машину, и тихонько ахнула.

— А вы умеете удивлять, господин Гриневич, — она протянула мне ладонь, позволяя отвести себя к моторному экипажу.

Я помог ей грациозно опуститься на мягкое кожаное сиденье. Пожалуй, в глазах японских консерваторов мой поступок выглядел верхом бесцеремонности, а для неё это было внове — не привыкла она к столь подчеркнутому европейскому галантству. Но я — грубый варвар с Запада, мне простительно не знать всех тонкостей восточного этикета, а она… она просто была захвачена врасплох этой простой мужской заботой.

Пока мы держали путь к пристани, я старался хранить молчание. Танаки извлекла из своей сумочки миниатюрный блокнот в тисненом переплете и принялась что-то исправлять в старых записях, сосредоточенно хмуря бровки. Я не решился нарушить этот покой и лишь искоса наблюдал за движением её пальцев. Удивительно аккуратные, тонкие,