Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

Услыхав о таких успехах, многие начальники лагерей вознамерились отыскать среди своих арестантов подобных же лихих рубак. Сулили усиленный порцион да всяческие поблажки тем, кто согласится выходить на арену и тешить местную публику кулачным боем. Вот и вышло, что вчерашние рядовые стрелки пехотных полков в одночасье перекрестились в бравых станичников, всегда готовых помахать кулаками. К тому же, казенное жалованье мнимым казакам японцы положили куда щедрее, нежели простой пехоте.

Складывалась поистине анекдотическая картина: в какой бы лагерь я ни пожаловал, повсюду «казаков» набиралось на полнокровную сотню. И почти сплошь — самозванцы. Вывести их на чистую воду с наскока было не так-то просто, особливо раненых. Ни у кого не сыскать ни форменных черкесок, ни папах, ни лампас — остались лишь громкие слова да названия донских станиц, заученные чужими устами. Мне, коренному петербуржцу, мелкие хутора Области Войска Донского неведомы, так что поймать ряженых на лжи не представлялось возможным. Впрочем, я и не утруждал себя дознанием, всецело полагаясь на офицерское чутье. Если верить бумагам, то ныне в японском плену томилось едва ли не больше казаков, чем во всем кавалерийском корпусе, выступившем в Маньчжурскую кампанию!

— Не дело сие, батька, — сердито ворчал Петруха, устраиваясь на сиденье. — Казаками величаются, а сами лба перекрестить толком не умеют. Ни традиций дедовских не ведают, ни воинского устава не чтут…

— Полно тебе кипятиться, брат, — усмехнулся я, похлопав его по здоровому плечу. — Ряженые они, только и всего. Вся их хитрость — выбить из японской казны лишнюю иену на пропитание да пристроиться на работу потеплее. За душой-то у них нет ни ремесла, ни таланта, чтобы настоящую ценность для неприятеля представлять, вот и рядятся в чужие перья. Так они хоть кому-то интересны за счет ореола степной экзотики да этакой мифологической удали. Скажись ты казаком, а еще пуще — пластуном, и глядишь, заработаешь пяток иен на одних лишь россказнях. Одно дело — быть простым армейским Ванькой, коего в траншее разорвавшейся шимозой контузило, и совсем иное — отчаянным терским казаком. Который, дескать, получил смертельную рану в лихом кавалерийском налете, бросившись с одной шашкой наголо супротив стального шагохода. Чуть Богу душу не отдал, да чудом выжил!

— Ну да, батька, тут этаких самозванцев пруд пруди! — горько, но по-светлому рассмеялся казак. — Ох, бать, как же стосковался я по твоим командирским речам! Почитай, как в полон угодил, ни единой родной души не видывал. Уж и не чаял свидеться… Я ж тогда с подбитого броневика на всем ходу сиганул! Кабы не глубокий снег, там бы шею и свернул. А опосля по сопкам петлял, ровно заяц, отстреливался до последнего патрона. Видел… И Егора нашего видел — его японской шимозой прямым попаданием в клочья разорвало. И Ваньку. Ему руки да ноги шрапнелью посекло, кровью исходил, а один черт — кинулся с кинжалом на двоих узкоглазых, что обходить его стали. Сцепился намертво, одного насмерть зарезал, да на том и сам полег — второй жандарм его в упор застрелил.

— Тебя-то как скрутили? — тихо спросил я, бережно помогая Петрухе вскарабкаться на заднее кожаное сиденье моторного экипажа.

— Да как обыкновенно в плен берут? Врать тебе не стану, батька, не смогу потом в глаза твои смотреть, ежели сбрешу. Отстреливался из-за камней, а как их кавалерия меня в клещи взяла да патроны вышли — так и сложил оружие. На этапе бежать удумал, покеда на пароход до Японии не погрузили. Да только конвойные пулю мне в ногу всадили, покуда по кустам уходил. Меткие, черти, того не отнять, — он криво усмехнулся и хлопнул себя по искалеченному колену. — Бегун из меня теперь никудышный, хожу с клюкой, ровно столетний дед. Батька, век не забуду, что из лагеря вызволил, да только не работник я нынче. Я ж отроду только и умел, что шашкой махать да в седле держаться. А с этакой ногой в кавалерийскую атаку не пойдешь. Местные лепилы мне кость, почитай, по кускам собрали, а все одно — не строевой я больше.

— Ты, Петр, разговоры эти упаднические брось, — строго осадил я его и покосился на замершую спину Кэндзи. Уж не знаю, разумел ли мой шофер по-русски, но оставалось уповать, что нет. — Я тебя не для того из-под замка вытребовал, чтобы ты мне грядки полол да навоз кидал. Мне толковый помощник до зарезу нужен. Я нынче в делах по горло увяз. И Главное артиллерийское управление с меня чертежи требует, и на фортификационные работы меня подрядили, да еще и усадьбу с дворовыми на шею повесили — ума не приложу, когда самому-то дышать. Хлопот выше головы. А тут еще надобно верный отряд сколотить. Пластунскую команду особого назначения, чтобы деликатные вопросы решать, в обход официальных каналов.

— Батька, что-то ты сам на себя не похож, — Петруха вдруг хитро, совсем по-старому прищурился. — Не ты ли, бывалоча, всякую канцелярскую да интендантскую волокиту на других спихивал? Искал меж солдат унтера порасторопнее да на него все бумажные дела вешал? Бать, а назначь ты меня своим ординарцем, али доверенным лицом! Я тебе и в усадьбе порядок наведу, чай, не дурак деревянный. И с вербовкой охотников подсоблю. Выпиши мне открытый лист от своего имени, а я уж сам по острогам прокачусь, поищу настоящих рубак. Ежели наших казаков не сыщется, так я из армейской пехтуры ребят покрепче да посмышленее отберу. Глаз-то у меня наметанный!

— К армейской пехтуре у меня веры нет, — холодно и брезгливо процедил я. — Брехливы, ленивы, а сверх того — зачастую мнят себя невесть какими стратегами, будучи на деле сущими олухами.

— Так ведь и меж нашего брата казака эдаких пустозвонов хватает, — философски пожал плечами Петруха.

На том мы с ним и порешили. По возвращении в усадьбу я велел трубить общий сбор и, выстроив дворовую челядь во фрунт, торжественно представил им Петра как своего личного ординарца и доверенное лицо. Отставной конюх Итиро несказанно обрадовался прибытию еще одного служивого человека — местные батраки уже вконец извели его глупыми расспросами касательно воинской дисциплины. Теперь они могли донимать еще и моего казака. Да только Петруха, хоть и успел нахвататься по верхам восточного политеса, сам ему следовать отнюдь не спешил. И, как всякий истинный солдат, вырвавшийся на волю, первым делом захромал на поварню — проводить строгую ревизию котлов да искать, чем бы набить тощее