Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

без лишних политесов прогнать их взашей и с грохотом затворить тяжелые створки ворот, однако я сдержался и перевел тяжелый взгляд на старосту. Старик, почуяв заминку, тут же оживился и поспешно разогнул спину.

— А моя внучка, Юми, сызмальства обучена грамоте, превосходно ведет счетные книги и сведуща в древних традициях гостеприимства! — подобострастно, но с нескрываемой надеждой затараторил он. — Для высокоученого инженера, чьи думы денно и нощно поглощены сложными механизмами да казенными подрядами, жизненно необходимо иметь подле себя тех, кто снимет с его плеч бремя бытовых хлопот и… скрасит досуг преданной заботой. Мы уповаем, что, поступив к вам в услужение, они сумеют разделить ваш славный путь и, быть может, со временем обретут женское счастье под вашим великодушным покровительством…

Признаться, Куросава предупреждал меня о наплыве невест, но я и в мыслях не держал, что сватать дочерей и внучек явятся лично их отцы да деды, да еще и под покровом ночи. Впрочем, удивляться тут нечему. Светские дамы действовали бы куда тоньше: плели бы кружева интриг, устраивали «случайные» встречи на променадах да посылали надушенные записочки. А тут — два простых и прагматичных человека старой закваски. Пришли и выложили все как на духу: у нас, дескать, товар, а ты — купец; не изволишь взять в законные жены — так хоть в экономки да наложницы пристрой, все хлеб.

— Господа, ваше трогательное радение о моем скромном быте делает вам честь, — чеканя каждое слово, ледяным тоном произнес я. — Однако вы, сдается мне, превратно истолковали мое положение. Я — человек военный, сызмальства привыкший к спартанской дисциплине. Ныне мои главные и единственные приоритеты — чертежные доски, испытательные полигоны и интересы Империи. Я не нуждаюсь ни в услугах экономок, ни в назойливом сватовстве, и уж тем паче не терплю советов касательно устройства моего личного очага.

Я выдержал паузу, наблюдая, как вытягиваются их лица, и твердо закончил:

— Благодарю за визит. Но покорнейше прошу впредь не утруждать ни себя, ни меня подобными прожектами. Мои двери всегда открыты для мастеровых и деловых людей, но для визитов матримониального толка они заперты наглухо. Доброй ночи.

Голос мой звучал на удивление ровно. Я не срывался на крик, не бранился — просто хладнокровно обозначил диспозицию, на корню пресекая любые дальнейшие поползновения с их стороны. Право слово, мне бы сперва с нынешней дворовой челядью разобраться — выяснить, кто есть кто и чего от них ждать, — а уж потом размышлять о найме новых сиделок.

К моему глубокому удовлетворению, ночные визитеры уразумели все с первого слова. Оставив подношение на пороге, они, явно удрученные столь решительным отказом, отбыли восвояси. Я же, не мешкая, всучил корзину с дарами парнишке лет десяти, что обретался при дворе на посылках. Сам я к подобным съестным гостинцам от малознакомых лиц доверия не питаю — мало ли какой порошок туда подмешан, а мальцу радость. Там были и наливные яблоки, и груши, и заморские апельсины, и даже добрая горсть грецких орехов в придачу. Пущай малец лакомится да набирается сил, растущему организму свежие плоды зело полезны.

Посыльный просиял и рассыпался в благодарностях, едва ли не бухаясь мне в ноги, но я лишь устало отмахнулся и наконец-то отправился в опочивальню. Благо, до самого утра никто более не посмел потревожить мой покой. Зато поутру я проснулся от удивительного, давно забытого чувства — я выспался. Даже как-то дико было открывать глаза не под истошные звуки побудочного горна. Впрочем, сие есть вопиющий непорядок, расхолаживающий офицера, и его следовало срочно искоренять.

Я спешно облачился, выбрав на сей раз сугубо партикулярное, рабочее платье на европейский манер. Просторные брюки из плотного сукна, холщовая сорочка, добротный жилет, а венцом композиции служило простое суконное кепи без козырька. Подобный фасон был выбран мною отнюдь не случайно. Облик мастерового человека роднил меня с заводским людом, стирая лишние барьеры. А вместо парадного ордена в кармашке жилета, на цепочке, покоились наградные часы с хризантемой Императорского дома на крышке. Стоило лишь небрежно извлечь их на свет божий, как любому становилось ясно: перед ним далеко не простой фабричный мастеровой.

Едва выйдя на крыльцо внутреннего двора, я обнаружил пренеприятнейшую картину: дворовая челядь, явно лишь продравшая глаза, вяло и нехотя приступала к утренним хлопотам. Стряпухи у котлов еще только разводили огонь, дабы сообразить похлебку для наемных батраков. Завидев меня, они засуетились и подобострастно предложили обождать с часок, божась подать горячий завтрак прямо в кабинет. Подобная расхлябанность решительно не устроила мою военную косточку.

Недолго думая, я гаркнул так, что с крыш вспорхнули птицы, и скомандовал общий сбор. Сперва прислуга лишь хлопала глазами, не беря в толк, чего требует от них этот сумасбродный иностранец. К моему счастью, среди дворовых отыскался один отставной солдат — он-то быстро и доходчиво, с применением крепкого туземного словца, растолковал остальным, что надлежит живо выстроиться во фрунт в несколько шеренг.

Возились они до неприличия долго. Три десятка человек топтались и толкались добрых двадцать минут — срок для армейских мерок просто катастрофический. От этой унизительной экзекуции я милостиво освободил лишь кухонных работниц: к ним у меня имелись серьезные претензии исключительно по части распорядка дня. Самих блюд я еще не пробовал, но, признаться, вывести меня из себя скверной кормежкой — задача не из легких. За годы службы мне доводилось жрать в окопах такое варево, которое гражданский человек и за еду бы не почел.

— Смирно! — гаркнул я, выходя перед пестрым строем челяди.

Благо, отставной служивый оказался малым с понятием и пособлял держать шеренгу. Я ткнул в него пальцем.

— Ты! Доложи наличность людей!

— Господин-доно, осмелюсь доложить: вся дворовая прислуга, окромя стряпух, выстроена! — отчеканил он, молодцевато задрав подбородок. — Докладывал Итиро Сато, определен при конюшне.

Передо мной стоял рослый — во всяком случае, по местным меркам — мужик лет тридцати, с грубым, издубленным ветрами лицом. При каждом шаге он заметно припадал на правую ногу, однако спину держал прямо, точно аршин проглотил, как и подобает строевику. Одет был бедно, по-крестьянски: холщовые порты да рубаха, а вместо фуражки — повязанная на голове тряпица.

— Где тянул лямку? Чин? — отрывисто поинтересовался я, подойдя вплотную. — Как здесь очутился?

— Рядовой стрелок Первой пехотной дивизии Императорской армии, — звонко ответил Итиро. — Из потомственных землепашцев. Призван под ружье в самом начале кампании против ваших земляков, господин. В приступе Высоты 203 подле Порт-Артура