Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

— Хвалю, Итиро. Отныне назначаешься дежурным. Раздобудь где хочешь медный рожок или сигнальный горн — ассигнации я выдам, — спокойно распорядился я, одобрительно хлопнув ветерана по плечу.

Затем, развернувшись на каблуках, я обвел тяжелым взглядом замершую дворню.

— А теперь слушайте мою команду! Кто еще не взял в толк: я вам не барин-самодур, не торгаш и не тучный штатский шпак. Я — боевой офицер. Превыше всего я ставлю железную дисциплину и беспрекословное повиновение. Я готов закрывать глаза на многие огрехи, покуда дело спорится, а служба правится исправно.

Втолковывать этим дремучим людям прописные истины пришлось изрядно долго. Четверть часа я распинался перед ними, растолковывая, что суть такое утреннее построение, побудка по сигналу, развод на работы и строгий распорядок дня. Я отнюдь не питал иллюзий вымуштровать из крестьян гвардейский батальон, но праздного шатания и почесывания затылков по утрам на моем дворе отныне не будет.

Отныне все перемещения по внутреннему двору — исключительно бегом. Побудка — не с первыми петухами, когда вздумается, а строго по звуку горна. Затем — обязательное построение и утренний смотр на предмет выявления хворобы или похмелья. К занедужившим будет приглашен лекарь. К пьяницам, опоздавшим и уклонистам будут применяться самые суровые взыскания. Мужикам за провинность — розги по мягкому месту, бабам — нещадные вычеты из жалованья. Любые распри и свары решать надлежит исключительно через управляющего, а не кулаками за амбаром.

Словом, заводить я тут собирался подлинный армейский ранжир.

Я, как командир, а точнее сказать — полноправный барин над приписанными к усадьбе душами, обязан был знать своих людей не токмо в лицо. Посему я озадачил управляющего: завести на каждого дворового подобие формулярного списка. Кто таков, из каких мест родом, чем дышит семья, к какому ремеслу приставлен, давно ли в услужении, имеются ли застарелые хворобы — словом, всё, что могло бы представить для меня практический интерес. О грядущих кадровых чистках я деликатно умолчал, но тертый Дайки уразумел всё без лишних слов.

Отобедав утренним чаем, я успел совершить неспешный моцион вдоль рисовых чеков, когда за мной наконец пожаловал приставленный соглядатай. Автомобиль, выделенный казенным ведомством, оказался отнюдь не роскошным. Выглядел он, конечно, куда презентабельнее извозчичьей пролетки, но происхождение выдавало его с головой. Моторный экипаж французской марки «Панар-Левассор» с открытым кузовом — по всем признакам, из маньчжурских военных трофеев. О закупках подобных машин японским двором я отродясь не слыхивал. Из защиты от встречного ветра и дорожной пыли имелось лишь утлое ветровое стекло.

Заднее сиденье явно приспособили чужое: по бокам зияли изрядные зазоры. Судя по характерным потертостям на кожаной обивке салона, в эти щели прежние седоки привычно вкладывали карабины — стальная рукоять затвора изрядно проела материал. Не дожидаясь церемонных приглашений, я взгромоздился на переднее сиденье, подле шофера, чем вызвал немалое смятение на лице молодого, лет двадцати трех, водителя. Одет он был в форменный китель с сержантскими погонами и белой нарукавной повязкой военной полиции «Кемпейтай». Сабли при нем не наблюдалось, зато на портупее тяжело оттягивала ремень кобура револьвера.

— Гони к господину Ямадо. Вернее всего, он нынче в чертежных мастерских Итиро, — отрезал я, не дав жандарму и рта раскрыть. — Полагаю, его превосходительство барон Арисака не взыщет, коли я сперва улажу одно весьма деликатное политическое дельце.

Сержант заметно подобрался, но промолчал и лишь коротко кивнул, выжимая рычаги. От старика Ямадо мне требовалось негласное содействие в одном в высшей степени щекотливом предприятии. Я задумал сформировать особую летучую команду. Терпеть не могу ходить в должниках у власть имущих, а посему желал немедля предложить им верный способ расплаты.

Что я умею лучше всего? Воевать. Но один в поле не воин — мне требовался сплоченный, отчаянный отряд. Самым верным решением сейчас виделось объехать лагеря для военнопленных и навербовать охотников из числа наших казаков. Сколотив хотя бы казачий полуэскадрон и натаскав его под свои нужды, я смог бы предоставить в распоряжение Ямадо таких головорезов, которые способны под покровом ночи проникнуть куда угодно, бесшумно вырезать врага и раствориться во тьме. Лихие степные казаки — это вам не сказочные японские «синоби» или кичливые ронины. Казак в деле куда страшнее. Злее. Сноровистее. И уж всяко опытнее в настоящей, кровавой сече.

Господина Ямадо я застал именно там, где и рассчитывал. В изящной беседке, отведенной ему на территории мастеровых корпусов Итиро. Старик с завидной пунктуальностью высиживал свои присутственные часы. Увидев меня, он неподдельно обрадовался, а уж когда я изложил ему суть своей пропозиции…

— Я сию же минуту распоряжусь насчет открытых листов! — он порывисто поднялся из-за стола, хищно и довольно ухмыляясь. — Гриневич-доно, я ни на йоту не жалею, что взял вас под свое покровительство. Смею надеяться, новая резиденция пришлась вам по вкусу более, нежели тот казенный флигель, где вы ютились доселе?

— Премного обязан вам за хлопоты и протекцию, — я вежливо, с достоинством склонил голову. — Меня всецело устраивает мое новое положение, и я искренне рад возможности послужить нашим общим интересам.

— Льстец, — беззлобно усмехнулся старик, прищурив и без того узкие глаза. — Я погляжу, к вам уже приставили жандарма… Полагаю, господа из Кемпейтай будут отнюдь не в восторге от того, что вы станете собирать под крышей своего имения вооруженных казаков. Однако я пущу в ход нужные связи в министерствах, дабы они закрыли на сие глаза. В конце концов, в наших политических кругах сыщутся влиятельные люди, коим ваше предложение придется весьма кстати.

Лицо японца неуловимо ожесточилось.

— К тому же, не мешало бы воздать должок за сожженный особняк. А месть — это блюдо, которое следует подавать изысканно. Мы не имеем права на столь грубое фиаско, коим опростоволосились наши политические оппоненты.

В итоге я незамедлительно получил на руки увесистый пакет депеш, адресованных начальникам лагерей для военнопленных. Я даже бровью не повел, когда господин Ямадо извлек из жилетного кармана печать с государственным вензелем Министерства иностранных дел и уверенно приложил ее к сургучу. То, что передо мной сидит отставной сановник весьма высокого полета, я понял уже давно.

Эти бумаги служили для меня надежным ключом от самых строгих изоляторов, где ныне содержались русские пленные. А учитывая, что маньчжурская кампания тянется уже без малого год, нашего брата по