Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

лагерям скопилось преизрядно. Другое дело, что мне требовались исключительно степные казаки-природники. С простой пехотой или армейскими охотниками-разведчиками я связываться не желал. Да и, по чести говоря, настоящие пластуны живыми врагу не давались, предпочитая плену пулю в лоб или смерть от собственной ручной бомбы.

Однако же визит к сановнику Ямадо был отнюдь не единственной целью моего вояжа в лагерь Итиро. Оставив беседку старика, я направил стопы к своему прежнему обиталищу. Мой старый домик стоял покинутым; охраны поблизости не наблюдалось, а на дверях вместо пудового амбарного замка висела простая деревянная задвижка, которую я без малейшего труда откинул в сторону.

Внутри гуляло гулкое эхо. Книжный шкап и железная походная койка уже благополучно перекочевали в мою новую резиденцию. Осталась разве что сиротливая кухонная утварь да фаянсовая посуда, до коей мне не было решительно никакого дела. Не теряя времени, я прошел прямиком в спальню, опустился на колени и принялся придирчиво осматривать половицы в том месте, где прежде стояло мое ложе. На первый взгляд доски казались нетронутыми. Подцепив край нужной плахи, я с замиранием сердца сунул руку в темное нутро потайного схрона…

Да только тайник оказался пуст! Миниатюрный фотографический аппарат, пузырек с особыми чернилами и стопка бумаг бесследно исчезли. Меня в ту же секунду прошиб холодный пот.

Одно дело, если половицы случайно сковырнули грузчики, переносившие мою скудную мебель. И даже если эту находку сделал сам старина Итиро — еще полбеды. Хуже всего, если этот арсенал попал в цепкие лапы контрразведки. В камере, благо, не оставалось заправленной кассеты с фотопленкой, однако само наличие у пленного иностранца подобной «шпионской игрушки» породило бы бездну крайне неприятных вопросов, отвечать на которые в застенках Кемпейтай мне совершенно не улыбалось.

Вернув плаху на место и тщательно затерев малейшие следы своего пребывания, я вышел вон и водворил деревянную задвижку обратно на дверь. Мой тайный визит прошел незамеченным — по крайней мере, ни единой живой души поблизости не наблюдалось. Предаваться панике и терзать себя домыслами я не стал. Как говаривали у нас в полку, сие есть забота завтрашнего дня. Что ж, будущий я, принимай «подарок» от меня нынешнего. Заварил я кашу знатно, но ничего — как-нибудь да выкрутимся, не впервой.

А покуда суд да дело, следовало заняться инспекцией лагерей. Признаться, мой приказ изрядно ошарашил приставленного шофера — сержанта по имени Кэндзи. Жандарм пребывал в полной уверенности, что повезет иностранного специалиста в Главное артиллерийское управление, а тут вдруг такой пассаж — вояж по острогам для военнопленных.

Впрочем, этот Кэндзи оказался прелюбопытным субъектом. На нем безукоризненно, волосок к волоску, сидел суконный мундир защитного цвета, а фуражка с красным околышем была по-уставному надвинута чуть ниже бровей, скрывая колючий взгляд. В разительном контрасте с хромым крестьянином Итиро, сержант отличался подчеркнутой, сугубо жандармской щеголеватостью. Его руки выдавали человека, привыкшего сжимать рифленую рукоять табельного револьвера, но уж никак не гаечный ключ.

Сия хищная натура в полной мере отражалась и в его манере управления моторным экипажем — агрессивной, порывистой, но холодно-расчетливой. Стоило тракту освободиться, как он выжимал из мотора все соки, мчась на грани дозволенного. Он обходил скрипучие крестьянские подводы в последнее мгновение, проскальзывая между телегами в игольное ушко с той дьявольской ловкостью, с какой дуэлянт наносит выпад. Рисковый, черт возьми, малый, но нем как рыба.

Если же копнуть суть его назначения, то выходила прескверная картина. Сей молодчик числился унтер-офицером Особого делопроизводства Кемпейтай, прикомандированным ко мне под благовидным предлогом личной охраны. На бумаге он — мой шофер и телохранитель, на деле же — неусыпный соглядатай. О каждом моем шаге этот молчаливый цербер исправно строчил донесения по начальству, а маршруты моих вояжей скрупулезно заносил в путевой лист. Официально — дабы отчитаться перед интендантами за сожженный бензин. Фактически — чтобы наглухо затянуть удавку контроля на моей шее.

К счастью, служебный устав Кэндзи не обязывал его неотступно следовать за мной по пятам. Он доставлял меня до места и оставался при машине, пока я вершил свои дела. С другой стороны, сама его фигура, видная издалека, открывала передо мной любые двери: мы миновали караульные посты без досмотров и лишних расспросов. Даже за ворота лагерей нас впускали беспрепятственно.

Внутри лагеря для военнопленных бразды правления переходили ко мне. Несмотря на простое рабочее платье, я смело входил в кабинет начальника, представлялся и предъявлял депешу за печатью господина Ямадо. После чего направлялся к плацу, где для меня, по особому распоряжению, выводили и выстраивали в шеренгу пленных казаков.

Ощущал я себя точно рекрутер, нагрянувший в лазарет. Большая часть людей была изнурена голодом, иными калеками или тяжко ранена. Целых, крепких бойцов оставались единицы. В первых двух лагерях удача мне изменила: в одном сплошь безнадежные инвалиды, во втором — желторотые юнцы, взятые в плен в первом же кавалерийском налете. Но в третьем… не зря в народе говорят: Бог троицу любит.

— Батька! Эка ты вырядился, и не признать! — вдруг донеслось до меня из строя.

Я даже опешил, не веря собственным ушам. Среди десятка изможденных казаков стоял паренек с жиденькой бородкой и лихо закрученными усами. Он опирался на костыль, чуть припадая на левую ногу, но даже сквозь дорожную пыль и следы былых невзгод в его глазах плясали прежние искры. Балагур Петруха!

— Живой, чертяка! — я расплылся в довольной улыбке, поспешно шагнул к нему и, пренебрегая субординацией, заключил в крепкие, по-отцовски широкие объятия. — Живой, ирод!

— Батька… — Петруха шмыгнул носом, и в его голосе прорезались предательские нотки. Он, позабыв про костыль, что было мочи прильнул ко мне. — Живой, Бать… Побит чутка, но жив, слава те Господи!

Глава 43

Из всех плененных казаков в этом лагере я отобрал одного лишь Петруху. Комендант не скрывал крайнего изумления: мой выбор пал на увечного, опирающегося на костыль юнца, тогда как в шеренге высились дюжие, пышущие здоровьем детины. Да только внутреннее чутье старого служаки безошибочно твердило мне, что пластуны из этих молодцев выйдут прескверные.

Позднее, когда я уже бережно вел прихрамывающего Петруху к ожидавшему нас моторному экипажу, он вполголоса поведал мне истинную подоплеку. Никакие это были не казаки. Так, обычная армейская пехтура да спешенные драгуны, кои повадились рядиться в казачье звание ради лагерных послаблений. Случилось сие после того, как мое имя приобрело в Японии известность — сперва как вольного кулачного бойца под прозванием Ханган, а затем и как инженера-артиллериста.