Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

Управления. Доселе моя роль сводилась лишь к сбору разведданных, но не исключено, что отныне в мой негласный послужной список добавятся задачи иного толка: скажем, вызволение нужных чинов из лагерей для военнопленных под личиной «весьма даровитых техников» с их последующим внедрением в арсеналы и конструкторские бюро.

Взяв за непреложное правило не доверять здесь ни единой живой душе, я принялся цепким взглядом изучать людей, суетившихся на внутреннем дворе. С десяток человек явно принадлежали к постоянной дворовой челяди, еще душ двадцать были пришлыми. Разница эта безошибочно читалась по платью и поведению: время клонилось к поздней ночи, и наемные поденщики из окрестных деревень, завершив дневную норму, уже собирали свой нехитрый инструмент, готовясь к уходу. И каждый из них, проходя мимо нас, благоговейно замирал и отвешивал глубокий поклон. Очевидно, слух о том, что их новым господином стал иностранец, уже успел облететь округу. Впрочем, признать во мне чужака не составляло труда: мой изуродованный шрамами лик и европейская военная выправка служили красноречивее любых верительных грамот.

Наконец, провожатый почтительно отворил пред нами массивные створки, и мы с Куросавой переступили порог дома. Миновав дощатый настил прихожей — так называемого гэнкана, — мы очутились в парадной части здания, служившей хозяевам для приема гостей и официальных визитов.

Просторная зала была сплошь устлана безупречно чистыми, едва уловимо пахнущими сухой соломой циновками-татами. В дальней стене виднелась уже знакомая мне ниша — токонома. Подобную архитектурную причуду я имел случай наблюдать в столичной гостинице. Здесь также покоился свиток с изящной каллиграфией и сиротливо ютилась пустая фарфоровая ваза.

Однако в самом центре залы зияло нечто, показавшееся мне сущей дикостью — утопленный прямо в пол очаг. Подобное устройство, именуемое здесь ирори, мне доводилось встречать разве что в убогих крестьянских фанзах и землянках, но никак не в дворянском гнезде. Впрочем, здесь это была аккуратно оформленная квадратная ниша, засыпанная мельчайшим песком, над которой на закопченном крюке висели чайники и какие-то мудреные чугунные котелки. Сомневаюсь, что на этом огне стряпали повседневную пищу; скорее, его разжигали для долгих чайных церемоний да праздничных бесед.

В остальном же убранство поражало своей звенящей пустотой. Ни столов, ни привычных европейскому глазу стульев — видать, в случае нужды прислуга приносила низкие лаковые столики и подушки для сидения. Аскетично до ломоты в зубах. Сюда бы парочку добротных картин в тяжелых рамах да дубовые шкафы с охотничьими трофеями! Воистину, если сия усадьба и принадлежала прежде самурайскому роду, то роду вконец обнищавшему. Где же фамильные клинки на стенах? Где медвежьи шкуры или хотя бы эти их трижды проклятые чернильные карпы на ширмах? В моем прежнем жилище при мастерских Итиро, при всей его казенности, обстановка была куда более европейской, нежели в этом оплоте восточных традиций.

Если мне и впрямь суждено задержаться здесь надолго, я живо выбью из этого дома самурайский дух и обставлюсь по-человечески. Вон в тот угол, аккурат под нишей с вазой, велю поставить мягкий кожаный диван. Вазу, кстати, недурно бы наполнить цветами, а то стоит как сирота казанская. А над очагом по центру залы можно и стальную решетку приладить, дабы жарить кавказский шашлык, не выходя из собственных покоев!

От приемной залы вглубь дома разбегались легкие раздвижные перегородки, ведущие в систему узких коридоров. По одну сторону анфиладой тянулись жилые покои, некогда принадлежавшие семейству прежнего владельца. И вновь — все та же удручающая скудость и аскеза. Либо бывшие хозяева вывезли всю мебель до последнего табурета, либо, по местному обыкновению, спали на скатанных матрасах прямо на полу. Лишь в одной из комнат нелепым монументом возвышалась моя железная походная кровать да знакомый книжный шкаф, предусмотрительно перевезенные со старой квартиры.

При этом каждое помещение было проходным: внешние стены заменяли бумажные решетки, выходящие на энгаву— дощатую галерею, опоясывающую дом и спускающуюся в небольшой, скрытый от посторонних глаз внутренний сад. Выход в этот тенистый садик имелся и прямо из парадной залы. Оттого весь господский дом казался мне одним гигантским, продуваемым всеми ветрами тамбуром, зажатым между суетливым внешним двором и тихим приватным парком.

В самом сердце внутреннего сада, куда вела прихотливо извивающаяся мощеная дорожка, располагалась изящная деревянная беседка. По левую руку от нее серебрилась гладь небольшого пруда, в котором лениво плескались упитанные декоративные карпы, а по правую — пестрели цветочные клумбы вперемежку с причудливо изогнутыми, мастерски подстриженными карликовыми соснами. Вдоль дорожки, словно безмолвные часовые, замерли традиционные каменные пагоды-фонари. Весь этот ландшафт опоясывала низкая, едва достающая до щиколотки ограда. На удивление, здесь царила благодатная тишина: вечный гомон и суета внешнего двора разбивались о стены дома и в это укрытие почти не проникали.

Управляющий Дайки почтительно проводил меня к беседке. Опустившись на резную скамью, я окинул свои новые угодья хозяйским взором. Красиво, спору нет, изысканно, но… до одури пустовато.

Сюда бы яблоньки посадить. А еще лучше — персиковые деревья. Или добрую южную алычу, кою я готов поглощать пудами. Да вишню, да кусты крыжовника! Выкорчевать бы к лешему все эти карликовые сосны да экзотические цветы, а на их месте разбить нормальный ягодник и оставить пару грядок под сладкий зеленый горошек.

Что, скажите на милость, может быть вкуснее горсти спелого крыжовника с собственного куста да молодого хрустящего гороха? Особенно если ловко снять внутреннюю жесткую пленку со створки боба — так можно и вовсе жевать его целиком, звонко похрустывая сладкой мякотью. Самое то поутру, после бурного застолья! А к слову о застольях — недурно бы еще огурчиков пупырчатых высадить. И грядку зеленого лучка…

От этих стратегических планов по переоборудованию самурайского сада в русскую дачу меня отвлек голос Куросавы.

— Ну как, по вкусу тебе новые хоромы? — усмехнулся он, вальяжно расположившись за столиком напротив. — Сдается мне, подобное имение на столичном рынке потянет тысяч на десять иен, не меньше.

— Дороговато будет, — я задумчиво покачал головой, в уме подбивая дебет с кредитом.

Даже с учетом солидного чека, коим сопровождалось вручение ордена Восходящего солнца, у меня наскребалось от силы две с половиной тысячи. И это при условии, что старина Итиро не станет крохоборствовать при дележе барышей от сдачи металлолома, а мне самому придется изрядно затянуть пояс. Капитал, конечно, по здешним меркам весьма внушительный, но для покрытия расходов на содержание подобной махины — капля в море.

— Зато респектабельно и сообразно статусу, — резонно заметил японский офицер. — Как это звучит в ваших русских поговорках? Первый парень на деревне?

Я рассмеялся. А