Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

ведь если вдуматься, то и впрямь — не ровен час, как к моим воротам потянутся вереницы свах. Жених я теперь завидный: при солидной должности, увенчанный орденом, да еще и с этаким хозяйством. А что лицо огнем изуродовано да глаза нет — так на это с легкостью закроют очи. Для обнищавших самурайских родов дочь — это в первую очередь выгодный капитал.

Чего уж греха таить, в нашем Отечестве дела обстоят схожим образом. Девица благородных кровей — это долгосрочное вложение для родителей, верный шанс породниться с более влиятельным семейством и поправить свои дела. Оттого-то их с юных лет и муштруют в пансионах, строго блюдут нравственность, нанимают учителей музыки и языков, дабы будущая супруга была не просто безмолвной и красивой декорацией, но всесторонне развитой спутницей жизни, способной поддержать светскую беседу и не ударить в грязь лицом перед важными гостями.

Одно меня утешало: замучаются эти почтенные свахи меня вылавливать. В своем новом имении я планирую появляться разве что глубокой ночью, и то исключительно ради сна. Чертежи, инспекции, строящиеся форты, а теперь еще и служба в Главном артиллерийском управлении… Пока все объекты объедешь, глядишь — и сутки вон.

— Господин Ямадо обмолвился, что казенный автомобиль от мастерских мне более не положен. Кто же тогда будет возить меня по служебным надобностям? — поинтересовался я, с хитрым прищуром взглянув на Куросаву.

— Об этом можете не кручиниться, — ответил офицер таким же многозначительным прищуром. — Помнишь, я предупреждал о неусыпном надзоре? Так вот, коль скоро ты теперь фигура видная, к тебе приставят личного шофера в чине сержанта Кемпейтай. Он-то и будет тебя исправно возить… а заодно педантично фиксировать, куда, к кому и зачем ты ездишь.

От такой новости я едва не поперхнулся. Стало быть, на моем проверенном канале связи через табачные лавки можно смело ставить крест. Слишком частые визиты за мундштуками под бдительным оком жандарма неминуемо приведут к провалу. Теперь вариант с радиопередатчиком и шифровками морзянкой выходил на первый план. Как и тайнопись в обычных письмах.

М-да… Даровали, называется, свободу, но тут же затянули удавку контроля. Премерзкое чувство: словно с запястий милостиво сняли кандалы, лишь затем, чтобы тут же заковать шею в тяжелые деревянные колодки.

— Да, чуть не забыл, — бросил Куросава, уже поднимаясь из-за стола. — Завтра с утра пожалуют портные, будут снимать мерки. Приказ пошить тебе парадный мундир, а то твоя казачья форма уже некоторым глаза мозолит. Сошьют на манер твоей, но со стилизацией под наш покрой. Помни: хоть ты и казак, но отныне — «наш» казак. Привыкай, Гриневич-доно.

Мы расстались по-военному кратко, обменявшись лишь скупыми кивками. Куросава удалился, а я остался наедине с управляющим Дайки-саном, который принялся с усердием экскурсовода водить меня по анфиладам, сопровождая путь витиеватой лекцией о традициях дома. К моему немалому облегчению, в глубине жилого блока обнаружился «европейский уголок», словно специально устроенный для таких, как я.

Здесь вместо привычных татами пол был устлан добротным паркетом, а вдоль стены — по восточной моде — расстелен увесистый ковер, упирающийся в солидный дубовый стол. К моему удовольствию, вокруг него стояли не подушки для сидения, а классические стулья с высокими спинками и обивкой, что разительно отличалось от остальной монастырской аскезы.

Несмотря на наличие электрического освещения, на столе по какой-то прихоти красовалась массивная керамическая лампа и механические часы с тихим, успокаивающим ходом. За спинкой стула высилась этажерка со свежими подшивками токийских газет, а в стороне притаился шкафчик со стеклянной дверцей. Внутри поблескивал небогатый, но достойный набор граненых рюмок и стаканов. Аскетично, конечно, но по сравнению с пустотой остальных комнат — сущая роскошь.

Я уже было собрался распрощаться с Дайки-саном и уйти в спальню, чтобы провалиться в сон — стрелки часов неумолимо приближались к десяти вечера, — как мои планы были вероломно нарушены. В распахнутые ворота усадьбы, едва переводя дыхание, влетел посыльный. Его вид не предвещал ничего доброго.

Как оказалось, прибыли гости. И вопреки моим опасениям встретить вереницу навязчивых свах, у ворот дожидались фигуры куда более серьезные: местный староста в сопровождении полицейского чина. Ночной визит официальных лиц в поместье, где я не прожил и часа, означал лишь одно: покой мне будет только сниться.

Глава 42

Два немолодых японца покорно дожидались меня у массивных створок нагаямона, так и не дерзнув переступить порог моих новых владений. Различить их чин и положение не составляло ни малейшего труда. На сельском старосте было надето потертое, но опрятное черное кимоно с тонкими белыми полосами, выдававшее в нем человека консервативных взглядов и старой закалки. Его же спутник, местный полицейский надзиратель, щеголял в темно-синем форменном мундире европейского покроя с медными пуговицами. Страж порядка пожаловал явно прямо со службы — на его портупее тускло поблескивала кобура с табельным револьвером, а на боку висела стандартная сабля с закрытым эфесом.

Стоило мне выйти за ворота в сгущающиеся сумерки, как оба гостя синхронно согнулись в глубоком, подобострастном поклоне. Я же, дабы соблюсти хотя бы видимость этикета, ответил им сухим, сдержанным кивком. Староста, нервно сжимая в узловатых пальцах плетеную корзинку с фруктами, так и остался стоять, не смея поднять глаз от земли. Не разгибая спины, он забормотал, да так тихо, словно страшился, что его старческий, надтреснутый голос может невзначай прогневать чужестранного господина.

— Высокочтимый доно… мы осмелились явиться под покровом ночи, дабы засвидетельствовать вам наше нижайшее почтение. Ваше присутствие в сих краях — великая честь, несущая непреложный порядок и благоденствие на наши скромные земли… — шелестел старик, отчего мне волей-неволей пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова.

— Почтенные, час нынче поздний, а день выдался долгим, — холодно и чеканно оборвал я эти витиеватые восточные славословия. — Извольте говорить прямо, с какой нуждой пожаловали?

Услышав мой тон, полицейский горделиво выпрямился, глухо звякнув амуницией, и сделал шаг вперед. Его ладонь привычным, отработанным уставным движением легла на рукоять сабли, однако жест этот выражал отнюдь не угрозу, а скорее подчеркнутое достоинство и готовность держать ответ по всей форме.

— Моя дочь, Ханако, — с расстановкой начал полицейский надзиратель, — успешно окончила курс наук и обладает прилежанием, достойным всяческих похвал. Она могла бы взять на себя управление хозяйством в сей обширной усадьбе, сделавшись верными глазами и ушами вашего дома, дабы блюсти тот безупречный порядок, коим так славятся люди Запада.

Я едва не поперхнулся ночной сыростью. Первым порывом было