Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

Я распорядился отвести ему покои на господской половине главного дома. Следом, уединившись в кабинете, набросал доверительное письмо, скрепив его своей размашистой подписью. Личной сургучной печати я пока не завел, но для пущей важности присовокупил к бумаге депеши сановника Ямадо, а в придачу вручил Петрухе те самые наградные часы с императорской хризантемой. По местным понятиям сие означало высшую меру доверия — эдакая неоспоримая верительная грамота.

Впрочем, тут нечему было удивляться. Мы с этим казачонком полгода бок о бок смерть в лицо видали. «Батькой» он меня кличет оттого, что рос круглым сиротой — всем миром, почитай, станицей вскормленный. Матушка его в горячке при родах преставилась, а родной отец сгинул в дальнем походе, когда мальцу и года не исполнилось. Вот и вышло, что на войне я заменил ему если не родного отца, то старшего наставника. Я относился к нему по-отечески тепло, хоть в сыновья он мне по годам и не годился. Зимой ему едва минуло двадцать годков, тогда как мне лишь в грядущем ноябре пойдет тридцать восьмой. Я вслух сыном его никогда не называл, но душой парень прикипел ко мне накрепко.

Надобно признать, месяцы японского плена изрядно переменили его. Все тот же по-юношески сухощавый, жилистый, но теперь дочерна прокаленный азиатским солнцем. Высокие скулы обтянуты кожей, а глубоко посаженные, цепкие серые глаза смотрят тяжело и пронзительно, делая его лицо куда старше своих лет. Правую щеку наискось пересекает белесый шрам от сабельного удара. Острижен под скобу, но на лбу вечно топорщится непокорный казачий чуб.

Вспомнилось, как однажды, распивая казенный спирт на привале, он обронил фразу, крепко запавшую мне в душу:

«У иных батька за спиной стеной стоит, а у меня — токмо Господь Бог да верный карий конь. Коли суждено в чужой земле буйну голову сложить — пусть станица знает, что Петруха врагу спину не казал, а грудь под пули подставил.»

Золотой парень. Храбрый, смышленый и душой чистый. Видит Бог, я всем сердцем рад, что он уцелел в этой маньчжурской мясорубке.

Однако ж, неотложные дела не позволили мне долго предаваться воспоминаниям да вести праздные беседы. Спешно отобедав и оставив Петруху обживаться на новом месте, я велел заводить моторный экипаж и отбыл с инспекцией на участки, где наши с Итиро рабочие артели спешно возводили линию обороны.

В конце концов, барон Арисака покамест не присылал никаких особых директив, а засвидетельствовать ему свое почтение я успею и завтра. Ежели что, на сегодня у меня имеется надежное прикрытие в лице сановника Ямадо — как-никак, я сколачиваю свою летучую команду именно в интересах его политической партии. Особый казачий отряд на службе японских министров… дьявол бы их побрал.

К моему глубокому удовлетворению, на сей раз работа кипела исправно. Вчерашние землепашцы, наконец-то уразумев, что от них требуется неукоснительное следование инженерным чертежам, вгрызались в каменистый грунт, точно слепые кроты. К моменту моего прибытия они уже мостили бамбуковые накаты поверх пулеметных гнезд и щедро обваловывали их землей, искусно маскируя позиции от взоров вероятного неприятеля.

Озирая сии новоявленные редуты, я невольно призадумался. Ведь политические оппоненты Ямадо, кои дерзнули организовать налет на имение в день празднества, наверняка и сами всерьез опасаются ответного удара. Пусть они и побрезгуют обратиться к нашему с Итиро подряду напрямую, но подсмотреть передовые инженерные решения им ничего не стоит. Наймут каких-нибудь модных французских фортификаторов, да и окопаются по всем правилам военной науки. Понятное дело, секретных противошагоходных заграждений у них не предвидится, но даже пара траншей полного профиля с пулеметными капонирами способны доставить атакующм массу кровавых хлопот.

Но, с другой стороны, разве ж я замышляю лихие кавалерийские атаки в лоб? Ни в жизнь. Не тот театр военных действий. Здесь надлежит действовать тонко, без шума и пыли, как испокон веков заведено у кубанских пластунов. Неслышно скользнули сквозь кордоны, спеленали «языка», да и растворились в ночи. А о том, что мы вообще наносили визит, неприятель должен догадаться лишь тогда, когда умыкнутый чин уже вовсю начнет петь на допросе в нашем тайном подвале.

Должно быть, именно поэтому, инспектируя свежие траншеи, я чисто машинально прикидывал: а как бы я сам стал их взламывать? Где бы пополз по-пластунски, дабы подобраться к горлу неугодного политикана? Как ни парадоксально, но классические полевые укрепления, рассчитанные на отражение лобового штурма, оказывались совершенно непригодными для защиты от умелых ночных лазутчиков.

Обилие перекрытых щелей, блиндажей и глухих траверсов превосходно укрывало гарнизон от ружейного огня и шрапнели, но сии же слепые зоны служили идеальным укрытием для опытного разведчика, возжелай тот под покровом тьмы проникнуть за периметр. Выстави тут хоть тройное боевое охранение, пусти дозорных — тертый пластун все одно просочится ужом. Разве что по пути отправит на тот свет с десяток патрульных, беззвучно посадив их на казачий кинжал.

Впрочем, передо мной стояла иная задача: подготовить позиции к отражению фронтального натиска неприятеля силою до двух стрелковых рот, поддержанных тяжелой поступью шагоходов. Здешние самураи отчего-то совершенно не страшились ночного поиска кубанских пластунов или их туземных собратьев. Что ж, сие уже не моя печаль. Ежели кого по недомыслию во сне на кинжал посадят — грех не на мне. Я ведь возвожу свои фортеции и вкапываю пулеметные капониры с совершенно иным умыслом.

На земляных работах я провозился до самых сумерек. Вечерять пришлось наспех, завернув по пути в убогую придорожную фандзу и перехватив там плошку кляклого отварного риса с каким-то немилосердно пересоленным и сдобренным жгучими пряностями куском курятины. Снедь весьма дрянная, но всяко лучше, чем ложиться почивать на тощий желудок. Надобно взять за непреложное правило: возить с собою в моторном экипаже походную флягу с лимонной водой да жестяную коробку с краюхой хлеба, ломтем сыра и добрым шматком малороссийского сала.

Еще бы чесночка к этому великолепию, да вот беда — путного чеснока в здешних краях днем с огнем не сыскать. Островитяне почитают его за целебное снадобье, оттого и торгуют им едва ли не в аптекарских лавках, на вес серебра. Мало кто сажает его на крестьянских огородах. А то подобие, что удается раздобыть, и чесноком-то назвать совестно: мелкий, бледный, безо всякой ядрености. Сладко-пряный какой-то, а не жгучий. Таким сало натирать — только добрый продукт переводить.

Единственным человеком, выручавшим меня с поставками правильного чеснока, оставался француз Жан. Бывало, еще в бытность мою при мастерских Итиро, он по моей слезной просьбе тайком передавал его вместе с прочей провизией. Кое-какой запас у меня, разумеется,