Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

Потом медленно повернулась ко мне.

— Кристофер.

— М?

— У нас купе. Одно.

— Я вижу.

— Одно на двоих!

— Вера, это спальный вагон. Тут все купе на двоих.

Она посмотрела на билеты, потом на меня, и на скулах у неё проступило то самое.

— Это ошибка. Я пойду к проводнице.

— И что скажешь?

— Скажу, что произошла ошибка!

— И она спросит: какая? — Я сел на диван и с удовольствием на него откинулся. — Вас двое? Двое. Купе двухместное? Двухместное. Товарищ переводчица, вы сопровождающая? Сопровождающая. Так сопровождайте.

Вера открыла рот.

— И потом, — добавил я, — тебе же будет удобнее писать отчёт. Объект всю ночь находился в поле зрения, ни на минуту не отлучался. Полный контроль.

Она фыркнула.

— Перестань!

— А что? Я бы на месте твоего начальства такое только приветствовал. Экономия средств и повышение качества наблюдения.

— Кристофер!

— Могу расписаться в журнале регистрации путешествующих иностранцев. Заверить все.

И тут она засмеялась. По-настоящему, в голос, зажимая рот ладонью, и смеялась секунд десять.

— Ты невыносим, — сказала она, вытирая глаза. — Ты просто невыносим.

— Мне это говорят с десяти лет.

— И правильно говорят. — Она подняла чемодан на диван и щёлкнула замками. — Выйди, пожалуйста. Мне надо переодеться.

— Я могу отвернуться.

— Кристофер!

— Все, выхожу.

В коридоре было тихо и пахло углём из титана.

Я встал у окна. По платформе бежал опаздывающий, за ним носильщик с двумя чемоданами. Проводница смотрела на часы. Где-то в голове состава ударил колокол и звук пошёл вдоль вагонов.

Потом коротко свистнуло, дёрнуло, и перрон поплыл назад.

Без пяти двенадцать, все тютелька в тютельку, секунда в секунду.

Свет фонарей потянулся мимо, вокзальные своды кончились, пошли пути, стрелки, красные и зелёные огни, тёмные составы на соседних путях. Вагон качнуло на выходной стрелке. Колёса набирали ритм.

Дверь соседнего купе отъехала, и в коридор вышел человек.

Невысокий, худой, лет за сорок, в мешковатом костюме, который на нём висел, как на пугале. Круглые очки в тонкой оправе, волосы зачёсаны назад, но одна прядь падает на лоб. Он держал в руке пачку папирос и коробок и, кажется, не сразу решил, куда идти.

Встал у окна через одно от меня. Закурил.

Я посмотрел на него ещё раз.

Что-то знакомое, но не могу понять, что.

Мужчина поймал мой взгляд и тут же отвернулся к окну, ссутулившись.

— Хороший поезд, — сказал я по-английски.

Он вздрогнул. Посмотрел на меня, поправил очки указательным пальцем — быстрым, дёрганым движением, которое повторил тут же ещё раз.

— Да, — ответил он по-английски. — Да-да. Очень хороший поезд. Вэри.

Пауза.

— Вы иностранец, — сказал он. — Англичанин?

— Американец. Кристофер Миллер. Издатель.

Я подошел ближе, мужчина подал мне руку. Она узкая, холодная.

— Шостакович, — сказал он. — Дмитрий Дмитриевич.

И сразу, не давая мне ответить, добавил:

— Композитор.

Ого! Какая встреча…

— Я говорю по-русски.

— Отлично! Потому, что мой английский весьма плох.

Дальше он говорил быстро, отрывисто, повторяясь, и всё время смотрел не на меня, а в окно или на свою папиросу.

Спросил, откуда я. Я сказал: Калифорния. Он сказал: Калифорния, да, да, я был в Америке, в сорок девятом, в Нью-Йорке, был, — и замолчал так резко, что стало ясно: про сорок девятый год говорить не надо.

Я и не стал.

— Едете в Ленинград?

— Домой еду. То есть не домой. Я живу в Москве. — Он затянулся. — Но в Ленинград еду домой. Это сложно объяснить. Я там родился, к родственникам еду.

Мы помолчали. За окном пошли последние пригородные огни и началась темнота с редкими фонарями переездов.

— А вы, простите, по какому делу?

— По журналистскому. Смотрю страну. Сегодня был в «Правде», а вечером в Большом.

— В Большом? — Он оживился. — Что давали?

— «Ромео и Джульетту».

Он опустил папиросу, сильно изменился в лице.

— Что-то не так?

— Нет, нет, гениальный балет, потрясающая партитура. Просто…

Шостакович замялся.

— Вы знаете, кто написал музыку?

— Прокофьев. Он же недавно, кажется, умер?

Композитор кивнул, тяжело вздохнул:

— Все слушают его гениальную музыку. Аплодируют. А человека, который её написал, месяц назад похоронили без цветов. Невозможно было достать.

Он молчал долго.

Потом сказал совсем другим голосом — тише и без всякой отрывистости:

— Девять венков.

— Что?

— На похоронах Сергея Сергеевича было девять венков. Девять. Я считал. — Он смотрел в чёрное окно. — И тридцать человек. Из Союза композиторов не пришёл почти никто, потому что все были заняты. Понимаете? Заняты.

Похороны Сталина?

— Понимаю.

— И некролог. — Он поправил очки. — Некролог вышел на шестнадцатой странице. То есть он вышел, конечно, вышел, никто не запрещал. Просто на шестнадцатой!

Он затушил папиросу о пепельницу под окном и тут же достал следующую.

— В Америке про это знают?

— Про смерть знают. Про девять венков — вряд ли.

— И не надо, — быстро сказал он. — Не надо, не пишите. Это я вам просто так. По-человечески.

— Не буду.

Он закурил и заговорил снова, уже опять быстро, будто заметая предыдущие полминуты. Переключился.

— А вы футбол любите?

Я моргнул.

— Умеренно.

— А я очень. Очень! — Он оживился так, что стало неловко. — Я, между прочим, дипломированный судья. Курсы окончил, удостоверение имею. Правда, ни разу не судил, но удостоверение имею.

— И за кого болеете?

— «Зенит», — сказал он с вызовом. — Ленинградский «Зенит».

— А как они?

Шостакович махнул рукой.

— Плохо. Ужасно. Даже позорно. Сезон только начинается, а я уже расстроен. — Он вздохнул. — Но я болею. Знаете, есть вещи, в которых можно кричать что думаешь, и ничего тебе за это не будет. Их немного.

Он произнёс это буднично, глядя на свою папиросу, и я не стал ничего отвечать.

За спиной у меня отъехала дверь.

— Кристофер, я готова… ой.

Вера вышла в коридор в коротком халатике поверх ночной сорочки, увидела, что я не один, и попыталась запахнуться плотнее.

Шостакович тут же ссутулился, кивнул нам обоим сразу и заторопился.

— Простите. Простите, пожалуйста. Не буду мешать. Доброй ночи.

И скрылся в своём купе, а дверь за ним стукнула.

Вера смотрела