Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

— Про сенатора Маккарти я расскажу вам подробно. Потому что пострадал от него лично.

За столом начали слушать очень внимательно.

— Двадцатого февраля этого года я сидел перед его подкомиссией в Сенате, в зале триста восемнадцать. Тема слушаний называлась так: расследование возможной коммунистической инфильтрации в американскую массовую печать. Меня вызвали свидетелем. По их правилам свидетель сегодня — обвиняемый завтра.

— За что вызвали?

— За то, о чём вы меня только что спрашивали. За статьи против сегрегации. За чернокожих на моих обложках и в моей студии. За то, что я печатал автора, которого сенатор публично называл коммунистическим пропагандистом. Всё это по их логике складывалось в одно слово: подозрительный.

Я налил себе воды.

— Рядом с ним сидит молодой юрист по фамилии Кон, и он опаснее самого сенатора, потому что сенатор кричит, а этот продумывает всю стратегию.

Пришлось рассказать всю подоплеку, за исключением моих переговоров в Белом доме. Это я оставил за кадром.

— Значит, вы против сенатора, — сказал человек с планкой удовлетворённо.

— Я против охоты на ведьм. Где бы она ни была!

— И, значит, вы признаёте, что в вашей стране преследуют за убеждения…

А я вдруг разозлился.

Не на него — на себя, потому что почувствовал, куда меня ведут, и понял, что дальше молчать не смогу.

— Да, у нас есть подлецы, дураки и охотники за ведьмами, у нас есть сегрегация, у нас есть безработица, и я про всё это пишу. Пишу, и мои газеты не закрывают. И когда я схлестнулся с самым опасным человеком в американской политике — я остался жив, свободен и при своём деле.

Пауза.

— А теперь спросите себя, — сказал я, — что было бы с редактором, который в этом здании написал разгромную передовицу про кого-нибудь из вашего Президиума.

Никто не ответил. Температура в кабинете редколлегии сразу упала ниже нуля. Заморозки! Лица злые, глаза — прямо как дуло пистолета. Даже Вера была недовольна. Ну все, теперь хана моим подкатам.

— Давайте закончим на позитивной ноте — тяжело вздохнул Шепилов — Везде есть свои трудности, противостояние двух систем — капиталистической и социалистической — никуда не пропадет, но история Второй мировой войны показывает, что США и Советский Союз могут сотрудничать ради общих целей.

С этим все дружно согласились.

Дальше главред побарабанил пальцами по столу и сказал:

— В целом, отличная фактура. Товарищи, это интервью может вызвать большой интерес. Как у нас, так и на Западе. Американский издатель, миллионер, обличает сегрегацию и рассказывает, как его травил сенатор Маккарти. — Он повернулся ко мне. — Мистер Миллер, мы дадим это в завтрашний номер. Полосу выделим.

Вера перевела, и я кивнул.

— Хорошо. Только согласуйте, пожалуйста, с товарищем Берией.

Тут то народ снова струхнул. Только ожили, на лицах появились улыбки, как минусовые заморозки вернулись обратно. Кто-то отодвинул стакан, и в наступившей тишине стук стекла по сукну прозвучал неприлично громко.

Шепилов не изменился в лице. Но зрачки у него дрогнули.

— Разумеется, — сказал он ровно. — Мы всё согласуем в установленном порядке.

— Буду признателен.

Он поднялся, и все поднялись следом.

Уже в коридоре Вера догнала меня, взяла под руку и притянула к себе.

— Ты с ума сошёл, — прошептала она. — Зачем ты это сказал?!?

— Чтобы напечатали без правок.

— Да не будет этого!

Надо бы запретить им резать интервью, но плохой пиар лучше никакого.

— А цирк с машиной и «хелло»? — Мыскина не отставала. — Ты же свободно говоришь по-русски, ты мог всё это сказать сам, без меня, глядя им в глаза. Зачем тебе переводчик?

Я наклонился к её уху.

— Затем, — прошептал я по-русски, — что во-первых, ты мне нравишься, с тобой отлично работать.

Вера снова сильно покраснела

— Во-вторых, молодой парень со свободным русским подозрителен. Такого будут проверять, а не печатать. Запросят корпункт Правды в Нью-Йорке, будут гонять туда-сюда бумаги.

— А кто интересен?

— Молодой толстосум из-за океана. Который приехал на правительственном фаэтоне, кричит «хелло», не знает ни слова по-русски, сделал первый миллион в двадцать четыре и публично умыл сенатора Маккарти. Вот он интересен всем. Про него хочется читать.

Вера шла молча шагов десять.

— Ты страшный человек, — сказала она наконец.

— Ты еще не знаешь насколько…

Глава 28

К Большому я подкатил тем же манером, что и к Правде. Прямо к главному крыльцу, встал прямо у колонн, где стоять нельзя.

Публика на ступенях обернулась вся разом. Мужчины в тёмных костюмах, женщины в крепдешине и с уложенными волосами, военные при орденах — и посреди этого сдержанного великолепия чёрный открытый фаэтон, из которого вылезает американец в костюме от нью-йоркского портного и с галстуком такой расцветки, за которую в этой стране можно схлопотать проработку на собрании.

Я обошёл машину и подал Вере руку.

Она вышла и застыла на секунду, потому что смотрели на неё. Выглядела она отлично, волосы собрала, но не в тот свой тугой узел, а свободнее.

— Кристофер, здесь нельзя парковаться.

— Я вижу знак.

— И что?

— Знак вижу, — повторил я подбежавшему орудовцу, кивнул на машину — Проследите?

— Да, да, конечно — засуетился милиционер, прочитав номера.

Вот что делает с людьми чёрный правительственный ЗИС.

Внутри Большой оказался лучше, чем я думал.

Я в прошлой жизни бывал тут дважды, оба раза после реставрации, и всё это помнил — но помнил вылизанным, музейным. А сейчас это был живой театр, пахнущий духами, мастикой, с потёртостями на подлокотниках, с очередью в буфет, с гардеробщиками, которые специальной щеткой проходятся по плечам плащей.

Красное с золотом. Пять ярусов, уходящих вверх кольцами. Люстра — громадная, в три этажа хрусталя. И потолок с музами, на который все задирают головы.

Вера была права: занавес не поднимался. Он висел тяжёлыми складками, шитый золотом, и было ясно, что раздвигаться он будет медленно и с достоинством.

Билетёрша посмотрела на наши билеты и сделала приветливое лицо.

— Это в центральную, — сказала она. — Прямо и наверх, вас проводят.

— Куда? — переспросила Вера.

— В центральную ложу.

Вера остановилась посреди фойе.

— Кристофер. Это правительственная ложа!

— Ну и хорошо. Машина у меня тоже правительственная.

— Ты не