Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

в Москве. С готовых полос делают картонные матрицы. Матрицы грузят в самолёты и рассылают по стране — в Ленинград, Киев, Свердловск, Новосибирск, Ташкент, Хабаровск, всего в несколько десятков городов. Там с них отливают стереотипы и печатают на местных мощностях. В итоге в Хабаровске человек читает ту же полосу, что и в Москве, и читает её в тот же день.

Я слушал и считал. Да… Это было мощно.

У нас в Штатах такого нет ни у кого. У «Нью-Йорк Таймс» тираж пятьсот тысяч. У всех моих восемнадцати ежедневных, вместе взятых, до этих шести миллионов далеко.

И вот тут меня царапнуло.

Потому что вся эта чудовищная машина — пять тысяч человек, самолёты, матрицы, десятки городов — работала на то, чтобы каждое утро шесть миллионов человек прочли одно и то же. Слово в слово. От Бреста до Владивостока.

Технически это было великолепно. Но идеологически… Крушение Союза показало несостоятельность системы пропаганды.

Дальше повели по цехам.

Наборный: длинные ряды линотипов, грохот, горячий свинец, запах гари. Наборщики в фартуках, руки чёрные. Одна женщина набирала вслепую, не глядя на клавиатуру, и я застрял возле неё минуты на три. Достал фотоаппарат, взглядом спросил у Шепилова разрешения. Тот кивнул. Я ее щелкнул, потом тайком сфотографировал наклонившуюся Веру — она спрятавшись за линотип поправляла чулок. Ну думала, что укрылась, ан нет…

Дальше был стереотипный цех: матрицы, прессы, отливка полукруглых форм, пар.

Ротация: машины в два этажа высотой, бумажные рулоны в человеческий рост, бесконечное белое полотно, которое влетает в машину чистым, а вылетает готовой газетой, сфальцованной и посчитанной.

Я стоял и смотрел, и Шепилов это заметил.

— Нравится?

Повернувшись к Мыскиной, я произнес:

— Скажи ему: я ведущий американский издатель. Мне такое только снится.

* * *

Редколлегию собрали в кабинете на третьем этаже.

Длинный стол, зелёное сукно — я начинал думать, что сейчас в СССР всё зелёное сукно с одного склада, — графины с водой, стаканы, блокноты. Человек пятнадцать. Мужчины в пиджаках, при галстуках, две женщины, тоже строго одетые. Обе неодобрительно посмотрели на распущенные волосы Веры. Все пожилые, молодых нет вообще.

Шепилов сел во главе, меня посадил справа, Веру рядом.

— Мы подумали, — сказал он, — что скучно просто водить гостя по цехам. Мистер Миллер сам газетчик. Давайте поговорим по-нашему, по-редакционному. Товарищи, у вас есть вопросы к Кристоферу?

И вот тут я понял, что меня привезли не на экскурсию.

Первым поднялся лысый, с орденской планкой на лацкане.

— Мистер Миллер. В вашей стране сейчас, по данным вашей же статистики, около полутора миллионов безработных. У нас безработицы нет с тридцатого года. Как вы это объясняете?

Вера перевела. Я ответил через неё.

— Объясняю просто. У нас человека можно уволить, а у вас нельзя. Из этого вытекает всё остальное — и хорошее, и плохое. У вас никто не боится потерять место, поэтому никто и не старается его удержать. У нас боятся все, поэтому производительность вдвое выше. Что лучше — вопрос вкуса. Я вам на него отвечать не буду, я в вашей стране гость, пока только приглядываюсь.

Шепилов чуть улыбнулся, кивнул стенографистке, та начала записывать.

Встала усталая женщина в очках, с проседью в волосах.

— Расовая сегрегация. В южных штатах негры ездят в отдельных вагонах, учатся в отдельных школах, их линчуют, и убийц оправдывают. Как это уживается с вашими разговорами о свободе?

— Никак, — сказал я.

Пауза вышла отчётливая. Вера перевела и посмотрела на меня.

— Никак не уживается, — повторил я. — Это позор, и я это писал в своих изданиях, у нас вышел большой материал в Ловеласе про гетто. У меня в редакции работают чернокожие сотрудники, у меня в музыкальном лейбле играют чернокожие музыканты, и я публиковал материалы против сегрегации тогда, когда за это можно было очень крупно получить по голове. Так что тут вы меня не поймаете. Я согласен с вами полностью и говорю это громче вас.

По столу пошло движение, журналисты довольно переглянулись. Это был явно хороший материал, тут можно будет оттоптаться по Штатам.

— Корея, — сказал кто-то с середины. — Американская агрессия против корейского народа.

— Про Корею я вам скажу вот что. Война эта дурацкая и не нужна ни одной стороне, кроме тех, кто на ней зарабатывает. Через пару недель вас жду любопытные новости, которые вы обязательно будете освещать. Думаю, в Корее все идет к концу. Запомните этот разговор.

Шепилов поднял голову и посмотрел на меня внимательно.

— Хиросима, — сказал тот, что с планкой.

— Мне было четырнадцать лет, — пожал плечами я. — Меня не спросили. И, если хотите знать моё мнение, второй бомбы точно не требовалось. Да и насчет первой большие вопросы. Давайте я вас спрошу. Легче ли воевалось СССР с Японией после применения атомной бомбы?

Мне ответил сам Шепилов. Осторожно так:

— Думаю, это сократило длительность кампании в Маньчжурии на несколько недель и спасло тысячи жизней советских солдат

Снова женщина:

— А правда, что у вас в Америке журналист не может написать против хозяина газеты?

Вот это был хороший вопрос. Куда лучше предыдущих.

— Правда, — сказал я. — Не может. Точнее, может — один раз. Потом ищет другую работу.

— Значит, свободы печати у вас нет!

— У нас есть кое-что получше. У нас есть много разных хозяев. — Я развернулся к ней. — Я вам объясню разницу, а вы решайте сами. У вас главная правительственная газета одна, и одна правда. У нас газет тысячи, и каждая врёт в свою сторону. Хозяин «Чикаго Трибюн» ненавидит демократов, хозяин «Нью-Йорк Пост» ненавидит республиканцев, я в своих изданиях гоняю тех и других. Читатель берёт три газеты и складывает из трёх вранья одну правду. Некрасиво, зато работает.

— Сомнительная история — покачал головой Шепилов

— Допустим. А у вас таких сомнительных историй нет? В январе вы клянете в передовицах врачей-вредителей, а уже в апреле, ой, извините, обознались, вредителями были доносчики… Это ли качественная журналистская работа?

— Мы были заложниками плохой работы органов МВД! — резко ответил Шепилов. Куда свернул разговор главреду явно не понравилось. Ибо я бил не в бровь, а в глаз.

И вот тут кто-то — я даже не понял кто — обронил с другого конца стола:

— А сенатор Маккарти?

И это спасло ситуацию. Конфликта не случилось, я принялся рассказывать