Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

Он хмыкнул — Мне пропустят, присылай. Или скажи занести в посольство в Вашингтоне, передадут диппочтой. Интересная тема.

— Так вот, — продолжил я. — Оскал в том, что если ты не продумал все — ты банкрот. Никто тебя не спасёт, никто не подставит плечо, разорился — иди в наёмные работники. Мой отец так и кончил, приказчиком в чужой лавке.

— Жестоко.

— Жестоко. А другая сторона в том, что тот, кто все продумал и продолжает продумывать каждый день, за пять лет становится богаче человека, торговавшего пятьдесят лет.

Берия отставил чашку.

— И это, по-твоему, хорошо?

— Это, по-моему, работает. — Я подумал, как объяснить проще. — У вас есть Госплан. Умные люди сидят и считают, сколько стране нужно ботинок. Считают год, потом утверждают, потом заводы делают. И если они ошиблись, вся страна пять лет ходит в том, в чём ошиблись.

— Допустим…

— А у нас никто ничего не считает. У нас двести тысяч дураков одновременно пробуют двести тысяч глупостей. Сто девяносто девять тысяч разоряются, и никому их не жалко. А тысяча угадывает, и вот у них покупает весь мир. Это не умнее вашего Госплана. Это просто быстрее, потому что перебор идёт весь сразу, а не по очереди.

— Дорого перебираете, — заметил Берия.

— Дорого, — согласился я. — Разорившимися. Только у вас перебор тоже не бесплатный.

Он посмотрел на меня поверх пенсне и промолчал.

— И вот что важно, — сказал я. — Дело даже не в товарах. Дело в том, что человек, который однажды придумал каталог, потом придумает телефон в каждый дом, потом рассрочку, потом супермаркет с тележкой. Одно тянет другое. Придумывать становится привычкой. Прогресс сильно ускоряется.

— А у нас?

— А у вас, — сказал я, — придумывать опасно. Потому что если ты придумал и вышло — тебя похвалят один раз, орден дадут и можно почивать на лаврах. А если придумал и не вышло — спросят, почему отклонился от утверждённого плана, давай-ка собирай вещички, отработаешь вину на стройках социализма. Вот и вся арифметика. При такой арифметике умный человек ничего не придумывает и живёт долго.

Берия долго молчал, катая по скатерти виноградину.

— Так и есть, — сказал он наконец, и это меня, честно говоря, удивило больше всего за вечер — Без пинка сверху у нас ничего не движется. Исключения бывают, но редкие.

Он налил себе ещё чаю, тяжело вздохнул.

Тут-то я и решился. Вроде бы Берия подобрел, настроился на философский лад. Пора!

Сказал, что у меня есть личная просьба и что она маленькая. Что в университете, на факультете журналистики, есть студентка. Что мы познакомились там же, на Ленинских горах, когда делегация была на экскурсии. И что теперь у неё персональное дело, в понедельник бюро, и её могут отчислить.

Берия слушал, помешивая кофе. Потом хмыкнув, спросил, как фамилия.

— Снегирёва Ольга, — сказал я — Второй курс. Из Ярославля.

Он поставил чашку, придвинул к себе телефон — не белый, обычный, — и снял с полки толстый справочник в коленкоре. Полистал, нашёл страницу, провёл пальцем.

И набрал номер сам, без секретаря.

Домашний! В половине первого ночи…

— Иван Георгиевич? Берия. Разбудил? Нет, отлично — зажав рукой трубку, тихо пояснил мне — Ректор университета.

— У меня к вам один вопрос, короткий. Что у вас там со Снегирёвой?

Пауза. В трубке что-то забормотали.

— Так вот: персональное дело прекратить. Сегодня же. Никакого бюро, никакой характеристики, чтоб и бумаги этой не было.

Опять какие-то объяснения.

— Да, я знаю, что это комсомольцы и могу позвонить и им тоже. Но лучше вы. Можно ли на меня ссылаться? Нужно!

Бормотание, уже быстрее.

— Потому что она задействована в важной операции министерства внутренних дел. А больше вам знать не надо.

И тут он посмотрел на меня и подмигнул.

Пауза. Бормотание.

— Вот и хорошо. И людей своих предупредите, чтобы больше эту фамилию нигде не произносили. Спокойной ночи.

Он положил трубку и закрыл справочник.

— Один должок отдал — сказал Берия — Второй за мной.

А потом велел ехать в посольство и передавать всё, что услышал.

* * *

Гаррету я все пересказал, уже откровенно зевая. Британцы — на этой неделе, считайте согласованно. Валленберг — погиб в сорок пятом в Венгрии, обстреляли машину, есть акт и могила под Будапештом. Встречное условие: агентура ЦРУ из советской зоны Германии отзывается, тайники ликвидируются, операция сворачивается, иначе Вены не будет. Плюс — с Мао предварительная договоренность есть, а Кима спрашивать никто не собирается. Все на мази, дело в берлинской операции.

Гаррет не сказал ни слова. Только когда я пересказывал про агентуру, поиграл желваками. Да, неприятная история, слили операцию, кому-то серьезно прилетит по шапке. ЦРУшник тщательно меня расспросил все детали беседы, я даже описал ему пару лиц со снимков Кобулова, благо на зрительную память не жалуюсь.

— Гнилая история — резюмировал Гаррет — Полетят головы

— С нас взятки гладки — пожал плечами я — Еще и наградят.

ЦРУшник достал из кармана Паркер, придвинул к себе лист и начал набрасывать телеграмму прямо при мне. На одном листе не уложился, взял другой.

Потом отложил перо, вздохнул.

— Свободны, — сказал он. — На сегодня всё.

— И это всё, что вы скажете?

— А что вы, Кристофер, хотите услышать? — Он собрал бумаги, выровнял листки. — Дальше это уходит на уровень Госдепа, посла… Он, кстати, недоволен.

— Чем?

— Тем, что серьёзные переговоры идут через частное лицо в обход дипломатической миссии, аккредитованной в этой стране, — сказал Гаррет, не меняя интонации. — Он профессионал старой школы, двадцать лет учился делать ровно то, что за два дня сделали вы, и он полагает, что так не бывает. И, между нами, он прав.

Спорить я с этим не хотел, да и наживать себе еще одного врага тоже.

— Значит, я совсем свободен?

— Совсем. — И тут он усмехнулся впервые за вечер. — Тем более что вас, оказывается, ждёт насыщенная культурная жизнь.

— В смысле?

— Советский МИД прислал программу пребывания в стране. Ознакомитесь у консула завтра, сегодня его уже нет. Я вам, Миллер, просто завидую, честное слово!

— Почему?

— Мартин рассказал о ваших приключениях. Кабриолет, девушки, Коктейль-Холл, пикники…

— И вы доложили все в Вашингтон?

— Это моя