Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

Гаррет перехватил меня на выходе и проводил до вестибюля.

— Кристофер…

— Что?

— Если через два часа вас не будет или вы не свяжетесь — я разбужу посла, чтобы он звонил в министерство иностранных дел. Поднимем скандал.

— А что если вам в министерстве ответят такого человека не знаем? — я определил себя на одну доску с Валленбергом. И этот простой вопрос поставил Гаррета в тупик. Если вы не можете 8 лет вынуть из Владимирской тюрьмы шведского дипломата, который кстати, в отличии от меня имел иммунитет, то какого-то Кристофера Миллера товарищи с Лубянки съедят и не заметят. Не было такого, «вывсеврете». Логика то простая и очевидная…

— Возьмем контрзаложника — пожал плечами Гаррет

Ага, все-таки есть у них стратегия.

— И потом обменяете?

— Обязательно. Тебя не бросят!

— И на какого?

— Зачем этот вопрос?

— Хочу по контрзаложнику понять свой уровень

— Какого-нибудь коммуниста из Армторга в Нью-Йорке. Не надейся, Вышинского ради тебя не арестуют.

— Того самого⁈ Главного прокурора Сталина?

— Да, сейчас полпредом в ООН сидит в Штатах.

* * *

Площадь Дзержинского ночью была пустая и мокрая.

Ни одной машины, даже постовых не наблюдается. Памятника Дзержниского нет, я почему-то ждал, что будет, и только потом сообразил, что рано, что железного человека сюда поставят лет через пять.

Здание занимало целый квартал и было двуликим.

Слева — старое, дореволюционное, тяжёлое, с рустом и балкончиками, надстроенное сверху ещё двумя этажами. Справа — новая, гладкая пристройка. Между ними шёл шов, который никто не потрудился скрыть: было видно, где кончился один дом и начался другой. Верхний край крыши был обнесён высокой глухой стеной, и я долго не мог понять, зачем она там.

Потом понял и перестал смотреть наверх.

Со стороны Фуркасовского стоял другой корпус — серый, каменный, без единого украшения, углы закруглённые, окна ровными рядами. Вот тут никаких иллюзий уже не оставалось. Это здание не притворялось конторой. Внутренняя тюрьма.

Охранник на входе сверил фамилию по списку, вызвал кого-то по телефону. Через минуту вниз спустился лейтенант — молодой, аккуратный, с бумажкой в руке.

— Мистер Миллер? Вы говорите по-русски? Отлично, пойдёмте.

Мы шли долго.

Лифт. Коридор с ковровой дорожкой, гасящей шаги. Ещё коридор. Двери, двери, двери, все одинаковые, все с номерами и без табличек. За некоторыми стучали машинки — в одиннадцать вечера чекисты впахивали.

Один раз лейтенант остановился у поворота, поднял руку и постоял, пока в поперечном коридоре не стихли шаги. Только потом пошёл дальше.

Приёмная была большая, с двумя окнами, наглухо задёрнутыми. Секретарь — не барышня, а мужчина лет сорока в форме — поднялся навстречу. На его столе стояли четыре телефона, и один из них, белый, без диска. Вертушка?

— Одну минуту.

Он заглянул в кабинет, вернулся, придержал дверь.

— Проходите!

Кабинет был длинный.

Письменный стол в дальнем конце, у окна, книжные шкафы. Второй стол, для совещаний, приставлен к первому буквой Т и накрыт зелёным сукном. Стулья вдоль него, штук двенадцать. Слева карта Союза во всю стену, справа сейф в углу, тяжёлый, крашенный в серое. Портрет над столом — не тот, к которому я успел привыкнуть за неделю, а Ленин. Тоже, наверное, о чём-то говорило.

Люстра не горела. Горела настольная лампа под зелёным стеклом и ещё один источник света, синеватый и мигающий, в углу.

Телевизор.

Приличный ящик на низкой тумбе, полированный, с круглыми ручками и матерчатой решёткой динамика внизу. Экран небольшой, но без линзы — значит, новый.

Берия сидел не за столом, а в кресле, боком, развернувшись к экрану. Пиджак висел на спинке. Пенсне он держал в руке, протирая тряпочкой.

На экране пела женщина.

Оперная, в длинном платье, перед микрофоном на подставке, за ней виднелся край оркестра. Звук шёл жестяной, с потрескиванием, и изображение раз в несколько секунд подрагивало и уползало вверх.

— Садись, — сказал Берия, не оборачиваясь. — Концерт сейчас кончится.

Я сел.

Женщина допела. Раскланялась. Появилась заставка, потом диктор что-то сказал, чего я не разобрал, потом экран посерел, и по нему пошла рябь с ровным шипением.

Берия смотрел на рябь ещё секунд пять.

Потом надел пенсне, встал, выключил ящик и повернулся ко мне.

— Хорошо поёт, — сказал он. — Только показывают мало. Два часа в вечер, и всё. Я им говорил: делайте больше. Отвечают — плёнки нет, аппаратуры нет, людей нет. Одни проблемы.

— У нас в стране работает уже пятьдесят с лишним станций.

— Знаю. Ты вчера рассказывал. — Он сел за стол, придвинул к себе блокнот. — Рассказывай.

Я начал излагать все, что слышал от Гаррета.

Вена — согласны. Уровень госсекретаря для начала. Если позиции сойдутся хотя бы приблизительно, не исключено участие президента.

Берия слушал, не перебивая, и лицо у него делалось всё более довольным. На словах про президента он тихо стукнул ладонью по сукну.

— Дальше.

— Дальше условия.

— Разумеется, — сказал он. — Давай.

— Сэр Вивиан Холт. Британский посланник в Сеуле. С ним двое сотрудников миссии, Оуэн и Вичер. Захвачены в пятидесятом, вывезены на север, оттуда в Союз. По их данным находятся в Москве.

Берия записал три фамилии, не переспросив ни одной.

— В течение недели. Без объявлений, без публикаций — просто вывезти и передать.

— Это можно, — согласился Лаврентий Павлович.

— Точно?

— Их давно надо было отдать, просто некому было принять решение.

Он снял трубку одного из телефонов.

— Богдан. Поднимись ко мне.

Кобулов пришёл через четыре минуты и был мрачен.

Не сонный — именно насупленный, с тем выражением, с каким приходят к начальству люди, знающие заранее, о чём пойдёт речь. В руке он держал папку. Толстую, картонную, с завязками.

Меня он поприветствовал кивком, без слов.

— Дальше что? — спросил Берия.

Я взял паузу на полсекунды.

— Дальше Валленберг.

Кобулов остановился на середине комнаты.

— Рауль Валленберг, — сказал я. — Шведский дипломат, вывезен из Будапешта в январе сорок пятого. По данным ЦРУ жив и находится во Владимирской тюрьме. Мистер Даллес хочет его получить целым и невредимым.

Стало тихо. Слышно было, как в углу тикают большие напольные часы.

— Нет у нас Валленберга, — сказал Кобулов, пристраиваясь рядом за столом — И никогда не было.

— То есть?

— Погиб он. Еще в сорок пятом.

Я посмотрел