Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

— Буду!

— Тогда одевайся

— Серьезно⁈

— Да. Начнем с самого начала.

Дождавшись, когда Снегирева оделась, я поднял руку. — Слушай меня внимательно. Негативы остаются у меня, обещаю не публиковать их без твоего согласия.

— Зачем тебе тогда все это?

Я подумал, как объяснить, и решил объяснить честно.

— Затем, что ты очень красивая, это поймут лет через двадцать, тридцать. Не сразу.

Первый кадр я сделал, когда она застегивала платье.

Просто повернул стул к окну и попросил смотреть на улицу. Она смотрела, напряжённая как струна, — и я снял. Щёлк.

— Как получилось?

— Молчи.

— Я была не готова!

— Оля, в этом весь смысл.

Второй кадр, третий, четвёртый. Она у окна, свет на профиле…. Постепенно плечи опустились. На шестом или седьмом кадре она уже сама повернула голову — потому что ей стало любопытно, а не потому что я попросил.

Можно начинать раздевать ее обратно. Попросил снять чулки.

— Зачем?

— Просто сделай, что я прошу.

Она отвернулась к стене и стянула их, скатывая в валик, как делают, когда вдруг стесняются. Села обратно, натянула подол на колени. Щёлк.

Босые ступни на паркете, узкие, с высоким подъёмом, и следы от резинок на бёдрах, которые она тут же попыталась прикрыть ладонью.

Я снял и ладонь.

— Это ужасно! Мне очень стыдно!

— Камера тебя любит!

Через полчаса она уже смеялась.

Потому что я болтал не переставая — про Берни, который снимает девушек в бассейне и однажды уронил в него камеру, про то, что модели засыпают под софитами, про то, как одна девушка чихнула и испортила восемь кадров подряд. Ольга слушала, отвечала, забывала про руки. А человек, который забыл про руки, наполовину раздет.

Платье она сняла сама.

Я даже не успел попросить — просто повернулся к столу перезарядить, а когда обернулся, оно висело на спинке стула, а она стояла посреди комнаты в белье и положила руки на груди.

Свет из окна лёг на неё сбоку, серый, мягкий, апрельский, и это был тот самый свет, за который в студии платят деньги и ставят четыре софита. Плечи. Ключицы. Длинная спина. Коса через плечо.

Щёлк. Щёлк.

— Руки убери от груди.

Она убрала. Через секунду вернула обратно.

— Не могу.

— Хорошо. Тогда положи их на подоконник и смотри на улицу.

Так было проще — не смотреть в объектив. Она стояла лицом к окну, я снимал спину, лопатки, линию бедра, свет по позвоночнику. Она начала что-то говорить про то, что у них в общежитии окно выходит на трамвайное кольцо и по утрам он гремит, не дает спать. Говорила, чтобы не молчать. Я поддакивал и снимал.

Потом она замолчала.

И, не оборачиваясь, спустила бретельку с плеча.

Щёлк.

Вторую.

Бюстгальтер упал на пол, она переступила через него и осталась стоять как стояла — спиной, ладонями на подоконнике, головой почти касаясь стекла.

Я снимал и думал одну совершенно дурацкую мысль.

Что Берни отдал бы правую руку за эту плёнку. Не за наготу — ее у нас на складе уже тысячи метров. Вот за эту естественную красоту, смущение и стыд. Тут в каждом кадре история, которую мы, увы, опубликуем не скоро…

* * *

— Кит.

— Что?

— Повернуться?

— Только если сама хочешь.

Она постояла ещё секунду.

И повернулась.

Стояла у окна, вся в этом свете, прикрыв одной рукой грудь — не от меня, а от себя самой, — и смотрела прямо в объектив. Голубые глаза, подбородок чуть вверх. Тот самый взгляд, каким она в первый день на Ленинских горах спросила, правда ли, что я американец.

Я сделал два кадра.

Потом опустил камеру.

— Всё?

— Всё, — сказал я. — Считай, ты попала в историю.

* * *

День прошёл так, как проходят лучшие дни: незаметно.

Мы валялись в номере, болтали обо всём подряд, спустились пообедать, вернулись, позанимались любовью, поспали. Она рассказывала про Ярославль, про отца-путейца, про то, как поступала и как её чуть не срезали на сочинении. Я рассказывал про Калифорнию и врал ровно столько, сколько нужно.

Телефон молчал.

Я поглядывал на него периодически. Мартин обещал позвонить сразу, как придёт ответ из посольства. Ответа не было. Значит, Вашингтон либо думает, либо не решил, что вся эта движуха ему вообще не нужна.

К восьми я решил, что сидеть и смотреть на аппарат — занятие для дураков.

— Оля, пойдем, выпьем по коктейлю.

* * *

Швейцар из Коктейль-Холла мгновенно узнал меня и открыл дверь без разговоров, чем произвел на Ольгу впечатление большее, чем весь сегодняший комикс и съемка нюдсов.

Внутри было тихо. Не то что вчера: ни стиляг, ни толпы у стойки, ни воплей. С балкона второго этажа играл небольшой оркестр — что-то медленное, блюзовое, с сурдиной на трубе. Половина столиков пустая. Публика солидная: десяток иностранцев, компания в костюмах, несколько женщин, пришедших вдвоём и втроём, — по одежде и по манере держаться сразу видно, что посольские.

Мартин уже сидел за столиком у окна и махнул нам рукой.

Мы взяли по коктейлю, поговорили ни о чём. Потом Мартин увидел у стойки высокую блондинку в тёмно-зелёном, допил свой стакан для храбрости и пошёл. Ей богу, мы его отговаривали! Я даже попросил Олю, сходить, позвонить Сауле в общагу. Может приедет… Но нет, Снигирева не хотела подставлять подругу. Одного персонального дела достаточно.

Вернулся Мартин через четыре минуты.

Сел, придвинул стул, посмотрел в пустой стакан.

— Шведка, машинистка из посольства. Отшила. Кит, что я делаю неправильно⁈

Глава 23

Я щелкнул пальцами, заказал подошедшему официанту еще по коктейлю. «Горе» Мартина надо было залить.

— Шведка хорошо говорит по-английски, — сказал он. — Спрашиваю, откуда родом, — отвечает из Стокгольма. Предлагаю пересесть к нам — говорит, что ждёт подругу. Подруги нет.

— Бывает.

— Кит. — Он поднял глаза. — Скажи мне честно. Как понять, что взлетит? Я не про эту. Вообще. Я в этой стране два года, я разговаривал с сотней женщин, и я до сих пор не понимаю, когда мне рады, а когда меня терпят.

Ольга сделала вид, что очень занята своим коктейлем. Но явно грела уши.

Я откусил от кусочка апельсина, которым был украшен коктейль,