Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

Лаврентий Павлович молчал, дав Кобулову солировать.

— Где погиб?

— В Венгрии. На него напали по дороге. Там в сорок пятом и в сорок шестом ещё немецкие недобитки по лесам сидели, целые отряды. Обстреляли машину. Есть акт, есть могила под Будапештом, всё оформлено как положено.

Я кивнул и ничего больше спрашивать не стал.

Потому что тут было два варианта, и оба мне не нравились. Либо человек действительно умер восемь лет назад, и тогда весь пункт с требованиями бессмысленный. Либо он сидит там, где сказал Гаррет, и мне сейчас в глаза врут двое, и врут не сговариваясь, по отработанному сценарию.

— Передам, — пожал плечами я. — Моё дело маленькое.

Шведы, честно говоря, были последними, за кого я собирался переживать сегодня ночью.

— Это всё? — спросил я. — Тогда я поеду в посольство, там ждут ответа.

— Нет, не всё, — сказал Берия. — У нас тоже есть условия. Богдан, покажи ему.

Кобулов положил папку на зелёное сукно и развязал тесёмки.

Фотографии.

Не десять и не двадцать — я потом прикинул, там было под сотню. Все одного сорта: съёмка скрытая, с руки или из машины, зерно крупное, кадры печатали быстро и без изысков.

Мужчины. В основном средних лет, в пальто, в шляпах, некоторые в рабочих куртках. Один выходит из подъезда. Двое за столиком в кафе, у окна. Трое на остановке. Кто-то у газетного киоска, кто-то на перроне.

Я перебирал их и минуты через полторы понял, где это снято.

Вывеска на углу. Немецкие буквы. Потом трамвай с номером и надписью. Потом узнаваемая, ободранная, но целая колоннада на заднем плане.

Берлин. Восточный! Я недавно катался по этим улицам, когда пересаживался с одного самолета на другой.

— Узнали? — сказал Кобулов.

— Узнал.

— Хорошо, — Он выложил ещё одну пачку, поменьше. — Вот это уже интереснее. Ящики в подвале дома в Панкове. Тут — гараж в Кёпенике, под ямой. Стрелковое, гранаты, взрывчатка, радиостанции. Тайники закладывались с прошлого лета, регулярно.

— Кем?

Закладки были отсняты крупно.

— А вы у себя спросите, кем, — скривился Кобулов.

Берия молчал и следил за моим лицом.

— За последние четыре месяца, — продолжал Кобулов, — в советской зоне выявлено больше сорока человек, работающих на американскую и британскую разведку. Часть — на крупных заводах. Часть — в профсоюзах. Часть — среди железнодорожников. Вербуют не шпионов, организаторов. Тех, кто в нужный день выведет цех на улицу.

— И вы считаете, что готовится восстание…

— Мы это знаем, — сказал Кобулов.

Он захлопнул папку.

— Условие такое, — сказал Берия. — Англичан я отдам. Но передашь и второе: агентура из советской зоны отзывается, тайники ликвидируются, операция сворачивается. Если этого не будет — не будет и Вены. Потому что нельзя одной рукой договариваться о мире, а другой закладывать в подвалы гранаты.

— И на когда все планируется? — кивнул я на папку.

Кобулов рыкнул.

— А вы поспрашивайте своё начальство! Глядишь, расскажут. Вы же у нас теперь целый эмиссар.

Я не ответил.

Потому что вспомнил.

В начале лета. Начнут строители на Сталиналлее из-за повышения норм выработки, за один день это разольётся по всей зоне на сотни городов, и остановят это только танками. И причина вовсе не ЦРУ, хотя эти тоже постарались и бензинчика плеснули, а ускоренное строительство социализма.

— Это все ваши условия? — спросил я.

— Пока да, — сказал Берия.

— «Пока» — плохое слово для переговоров.

— Хорошее, — возразил он. — Честное. — Он побарабанил пальцами. — И вот что ещё передай. С китайцами предварительная договорённость есть. Мао готов к обмену пленными и заморозке войны.

— А корейцы?

Берия посмотрел на меня, тяжело вздохнул.

Кобулов коротко хохотнул.

— Их никто спрашивать не собирается, — сказал Берия. — Доведём решение, и всё.

Глава 25

Завтрак я проспал. На утреннюю тренировку тоже встать не вышло.

Вернулся я в номер, после всей этой челночной недодипломатии, аж четвёртом часу ночи. Поэтому имел право на лево. В конце концов, поесть можно заказать и в номер, поди не откажут…

Как проснулся, лежал, разбирая по кускам то, что было после Кобулова.

Тот ушёл, забрав свою папку с берлинскими фотографиями. Секретарь принёс поднос — кофе в маленьких чашках, конфеты, печенье в вазочке, — и Берия подобрел.

Стал расспрашивать про Америку. Не про политику и не про газеты, а снова про жизнь. Сколько стоит дом в Калифорнии и сколько платят за него в месяц. Правда ли, что в школу дети ездят на автобусе и автобус бесплатный. Сколько получает шофёр, сколько машинистка, сколько врач. Есть ли у меня прислуга и сколько ей платят. Как устроена больница, если у человека нет денег. Что бывает с работником, которого уволили, и на что он живёт, пока ищет новое место.

Я отвечал подробно и без вранья, потому что врать было незачем, а слушал он с той профессиональной цепкостью, с какой торговый агент изучает чужой прейскурант.

Потом спросил про семью.

Честно рассказал про сложные отношения с родителями, про то, как разорился и обанкротился отец. Начал пить.

— Вот он звериный оскал капитализма! — резюмировал Лаврентий Павлович

— Оскал, — согласился я. — Только у него есть обратная сторона, как у двуликого Януса. И второе лицо обращено к человеку.

— Ну-ну.

— Мой отец разорился не потому, что его съел капитализм. Он разорился потому, что торговал так же, как его отец, и считал, что покупатель обязан прийти к нему сам. У него был магазин. Хороший магазин, приличный товар. Но дальше витрины он не думал.

— А надо было?

— Надо было напечатать каталог, — сказал я. — Разослать по почте по соседним городкам, где канцелярских магазина нет вовсе. Поставить телефон и посадить двух девушек принимать заказы. Договориться с почтой о доставке. И всё, вместо одного квартала у него была бы половина штата.

Берия подпёр щёку.

— И такие ушлые есть?

— Есть. Одна фирма в Чикаго начинала с продажи часов по каталогу, а теперь у неё каталог толщиной в кирпич, и по нему заказывают всё: от рубашек до готового дома в разобранном виде. Дом, Лаврентий Павлович. Привозят вагоном, с инструкцией и пронумерованными досками.

— Врёшь.

— Не вру. Я могу вам такой каталог прислать,