Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

Вера кивнула. И, между прочим, не переспросила — что о ней говорило неплохо.

— Как он это сделал?

— Второй этаж посольства, окно на Моховую, штатив в глубине комнаты, чтобы снаружи не видно было объектива. Он там просидел двое суток. У него в кадре была вся очередь, от начала до поворота.

— Двое суток?

— С перерывами, конечно. Плёнка у него была любительская, шестнадцать миллиметров, к ней ещё телеобъектив, привезённый из Штатов. — Я отпил кофе. — Он потом мне сказал одну вещь, которую я запомнил. Что за эти двое суток он ни разу не видел, чтобы кто-нибудь в очереди улыбнулся, и ни разу — чтобы кто-нибудь ушёл.

Вера смотрела в окно.

— Я тоже стояла, — сказала она. — Восьмого. Шесть часов.

— Дошла? Гроб видела?

— Нет. Нас развернули на Пушкинской.

Она допила бокал.

Потом провела ладонью по лицу — коротко, как стирают что-то, — и стала другим человеком. Не просто красивой девушкой, профессионалом. Придвинула к себе папку.

— Ладно, я все передам. Вот программа.

Она была напечатана на двух листах папиросной бумаги, второй экземпляр под копирку, буквы синие и слепые. Гриф в углу, «Утверждаю», подпись, круглая печать. Моя фамилия напечатана с ошибкой: «Миллэр Кр.».

— Сегодня, — сказала Вера, — в четырнадцать ноль-ноль редакция газеты «Правда». Издательство, комбинат. Тебя проведут по цехам, покажут, как делается номер: наборный цех, стереотипный, ротация. Встреча с редакционной коллегией, возможны вопросы. Острые.

— С обеих сторон?

— В программе написано «беседа», но меня предупредили, что будут маститые журналисты. А они обычно, не стесняются.

Ага, крыть американский империализм и капитализм. А поди напиши что-нибудь критическое про советский строй… Ладно, пободаемся.

— Значит, с обеих.

— Вечером Большой театр. Девятнадцать тридцать, ложа. Балет «Ромео и Джульетта».

Я поставил чашку. Это просто отлично!

— Музыка Сергея Прокофьева, — прочла Вера с листа. — Постановка Леонида Лавровского. Партию Джульетты исполняет народная артистка СССР Галина Уланова.

Интересно можно будет потом заглянуть к ней в гримерку? Подарить цветов, поздравить.

— Кристофер? Ау!

— Слушаю.

— Я была на этом спектакле раньше. В составе официальной делегации немецких политиков. — И она вдруг заулыбалась, заговорила живо, без бумажки. — Занавес там не поднимается вверх, он расходится, он тяжёлый, шитый золотом. Зал красный с золотом, пять ярусов, и когда гасят люстру, она гаснет медленно, сверху вниз. Декорации к этому спектаклю делал Вильямс, там настоящая Верона, каменная. В первом акте есть танец рыцарей — ты его не забудешь, у меня от него до сих пор мурашки. А во втором сцена у балкона.

— С Улановой?

Вера подумала.

— Да, — сказала она, слегка смутившись. — Мое личное мнение, зря Галина Сергеевна согласилась на эту постановку. Ей сорок три года, и она выходит на сцену девочкой четырнадцати лет. Как ни гримируй, все-равно видно.

Я пожал плечами:

— Не думаю, что ее там спрашивали. Если ты прима, обязана в таких спектаклях участвовать.

Вера покивала, продолжила.

— После спектакля, выезд в Ленинград поездом. «Красная стрела», отправление, в двадцать три пятьдесят пять, прибытие в восемь двадцать пять.

Увы, Улановой вблизи мне не видать. После Ромео и Джульетты сразу на вокзал. Впрочем, Питер того стоит.

— А в Ленинграде что?

Она провела пальцем. — Эрмитаж, обзорная экскурсия, четыре часа. Затем крейсер «Аврора», встреча с воспитанниками Нахимовского училища. Размещение в гостинице «Астория». Вечером пешая прогулка по городу и набережным, мосты.

Она посмотрела в лист. — На следующий день: прогулка на катере по Неве, Петропавловская крепость, затем встреча с трудовым коллективом — предприятие уточняется. Торжественный ужин на предприятии. Отправление в Москву в двадцать три пятьдесят пять.

Да ну, эта нудятина с трудовыми коллективами… У меня и так Правда сегодня, лимит исчерпан.

— Вера, а где Петергоф? Или Царское Село?

Она вздохнула.

— Их нет.

— В смысле нет?

— В прямом. — Она отложила лист. — Немцы стояли в Петергофе два года. Большой дворец сгорел, там остались стены и всё. Кое-что отреставрировали, но не все еще. Царское Село… Екатерининский дворец разбит, Янтарной комнаты нет, её вывезли и она пропала. Реставрация вообще только начата, туда никого не водят, там строительные леса и мусор.

— И ничего не осталось?

— Парк остался, — подумав, сказала она.

— А Петергоф?

— Фонтаны починили, они работают. Их пустили ещё в сорок шестом. И Самсона вернули — старого немцы увезли и переплавили, наверное, а новый отлили заново по фотографиям. Я слышала от коллег, кто возил делегации.

Я взял карандаш из её папки и вычеркнул одну строчку.

— Меняем трудовой коллектив на Петергоф.

— Кристофер, я не могу…

— Вера. — Я положил карандаш. — Мне не нужен трудовой коллектив. Я знаю, что там будет все срежиссировано. А фонтаны, которые запустили через год после войны, в разрушенном дворце — вот это я хочу увидеть и вот про это я напишу так, что это прочтут восемнадцать миллионов человек.

— Ты сам напишешь⁈

— Ну или какой-то журналист Херст Корп. по моим заметкам. Еще и фотографии сделаю.

Она смотрела на вычеркнутую строчку.

— Восемнадцать миллионов?

— Совокупный тираж. Плюс телевидение.

— Я попробую всё устроить, — сказала Вера.

Она аккуратно сложила листы обратно в папку.

— Кристофер, мне нужно отлучиться. Пять минут.

— Конечно.

Звонить кураторам, подумал я и кивнул как можно доброжелательнее.

— Сообщи им заодно, что транспорт не нужен, мне в отеле выделили машину. Кабриолет. Поедем на нем.

Вера покачала головой. Она снова была красная — правда, на этот раз от шампанского.

— Стоит ли так…

— Стоит! — оборвал ее я — Жизнь одна и прожить ее надо, чтобы не было обидно за бесцельные дни

— Это из Островского? Там и окончание есть.

— Какое?

— Чтобы не жег позор за подленькое прошлое.

Она ушла быстро, забыв папку на стуле, и через два шага вернулась за ней. Внимательно посмотрела на меня, покачала головой.

Да… с подленьким прошлым уела. Как есть уела.

Я остался за столом с холодной яичницей и допил шампунь, потому что не пропадать же.

Из окна была видна площадь, кусок Манежа и стена с башнями Кремля за ней.

Я ведь ехал сюда с довольно дурацким чувством. Не то чтобы с ностальгией — ностальгировать по