Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

Глава 22

Сначала Оля слегка посопротивлялась. Так сказать, проявила комсомольскую принципиальность. Раз, другой оттолкнула мои руки, потом произнесла сакраментальное «давай не сейчас». Но я усилил напор, поцеловал шею, потом ушко. Поплыла! Снимаю платье, стаскиваю бюстгальтер вниз. И вот я добрался до ее бюста. Белая кожа почти обжигает мне пальцы своей нежностью — ее грудь так мягка и чувствительна. Я касаюсь ореола соска, он шершав и приятен на ощупь.

— Кит… давай не сегодня

— Почему?

Нет ответа.

Целую сам сосок. Потом другой. Оля выдает первый «ах». Новая попытка оттолкнуть меня. Совсем слабая. Которая только подает сигнал «усилить напор». Я оставляю соски в покое и иду вниз, к заветному месту между ног. Походу раздевая девушку. И это непростая задача. Крючки, пуговицы…

Черные завитки в паху вблизи ещё волнительнее, чем ранее. Я чуть касаюсь их, перебираю, наслаждаюсь их упругой мягкостью. Они так интимны в этом месте! Медленно веду пальцами по треугольнику вниз, к складочкам. И это работает… Оля совсем сдается, позволяет перенести ее и разложить на кровати.

Чуть касаюсь правой складочки — она удивительно нежная и совсем мягкая. Бросаю быстрый взгляд. Оля плывет на волнах наслаждения. Глаза закрыты, губа прикушена…

Двумя пальцами я отвожу розовую складочку, начинаю ласкать клитор. И почти тут же Снегирёва содрогается, сжимая ноги. Оргазм? Не похоже….

— Кит, что ты делаешь⁈ Ой, да, да, тут, пожалуйста, не останавливайся…

Понятно, продолжим.

* * *

Потом, после секса, еще раз рассматривали комикс. Оля все не верила, что в США такое печатают.

— Молодежь читает — пожимал плечами я — Чего ты от них хочешь? Советская пресса изображает капиталиста все Дядей Сэмом

— А разве они не такие? Жирные, заплывшие…

— Нет! Акулы капитализма. Поджарые, энергичные…

Я убрал комикс обратно в портфель, а вместо него достал журнал Ловеласа.

Тот самый декабрьский номер с Монро. Умри, лучше не будет.

— Кто это?

Снигирева выхватила номер из моих рук.

— Звезда Голливуда. Мэрилин Монро.

— Ой… Какой стыд!

Раскрасневшаяся Оля рассматривала фотографии на красном бархате.

Звезда на белом фоне, полулёжа, вполоборота, одна нога согнута. Из одежды — простыня, и то условно. Свет мягкий, сбоку, ни одной резкой тени, и лицо не вызывающее, а скорее сонное, будто её только что разбудили и она сама не поняла, где камера.

— В Америке такое нормально?!?

— Пока нет. Пришлось посудиться.

Ольга помолчала.

— У нас другая страна, — сказала она.

— Знаю.

Я встал, достал из чемодана «Лейку», проверил плёнку.

Оля открыв рот посмотрела на аппарат, потом на меня.

— Ты серьезно?!?

— Хочу тебя снять.

— Как её?!? Монро⁇

— Не как её. Как тебя. — Я подвинул стул к окну, где свет был лучше. — Оля, женская красота неподвластна цензуре и морали. Есть в Риме такая часовня. Сикстинская капелла. Там на алтарной стене великий художник Микеланджело написал «Страшный суд» — самая большая картина в мире на тот момент, триста фигур. Восемь лет работы.

— Я знаю. У нас были репродукции на истории искусств.

— Ты видела не то, что он написал.

Ольга подняла брови.

— Он написал их голыми. Всех. И праведников, и грешников, и святых, мужчин и женщин. Потому что на Страшный суд, по его мысли, человек является таким, каким его сделал бог, а не таким, каким его одел портной. И как только фреску открыли, начался ад.

Первым, рассказал я, возмутился папский церемониймейстер, некий Бьяджо да Чезена. Заявил, что такое место годится для бани и таверны, но не для папской капеллы.

— И что сделал Микеланджело?

— Написал его в аду. С ослиными ушами и обвитого змеёй. Судьёй грешников, Миносом. Он к тому моменту уже дописывал нижнюю часть, места хватило.

Ольга фыркнула.

— А Папа?

— Папа, к его чести, ответил, что его власть на ад не распространяется, так что вытащить оттуда церемониймейстера он не может. Но после смерти папы и Микеланджело, собор католиков постановил: прикрыть.

— Серьезно?

— Да. Причём знаешь, кого заставили прикрыть все? Его собственного ученика. Даниэле да Вольтерра, человека, который Микеланджело боготворил. Ему объяснили просто: или ты пририсуешь драпировки, или фреску смоют целиком. Он выбрал драпировки. Старался, между прочим, — писал по сухой штукатурке, поверх, чтобы можно было когда-нибудь снять.

— И что с ним стало?

— С ним ничего. А вот в историю он вошёл с прозвищем. Браггеттоне. Штанописец.

Ольга помолчала.

— Ужасно

— Человек написал за свою жизнь много всего, а помнят его за то, что он рисовал фиговые листья на чужом шедевре.

Я подошел к окну. Если снять Ольгу на балконе, где я делал каты, на фоне Кремля, это будет бомба. Но нет…

— И вот что я тебе скажу. Штанописцы никогда не переводятся. При Кромвеле в Англии закрывали театры, потому что там мужчины переодевались женщинами. При королеве Виктории драпировали ножки у роялей — я не шучу — обшивали чехлами, потому что слово «ножка» неприлично. В Америке двадцать лет действует кодекс, по которому в кино замужние супруги должны спать в разных кроватях и обязательно одной ногой на полу.

— Как одной ногой на полу?

— Аге. Есть специальный пункт в законе. Я тебе могу его наизусть процитировать, у меня юристы написали об этом в судебных бумагах.

Ольга засмеялась.

— Ты шутишь!

— Нет. И вот я издаю журнал, — сказал я. — И каждый месяц кто-нибудь мне объясняет, что я порнограф. Пасторы пишут в газеты, домохозяйки шлют письма, сенатор один требовал расследования. А мой ответ всегда один: господа, посмотрите на фреску в вашей главной церкви. Её писал верующий человек, который каждое воскресенье ходил к мессе, причащался. И он считал, что человеческое тело — это не срам, а лучшее, что Богу удалось создать.

Оля надолго задумалась, даже завернулась в одеяло.

Потом села на кровати, раскрылась.

— У нас в учебнике по истории искусств есть репродукции, а есть страницы, которые выдирают.

— Кто выдирает?

— Не знаю. Приходишь в читальный зал, берёшь книгу — а там страниц нет. И все делают вид, что так и было. У нас есть Советская энциклопедия. И раз в год редакция рассылает письма подписчикам — вырезать ту или иную страницу.

— Вот