Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

— Кристофер, — прошептала она. — Ты знаешь, кто это?

— Знаю.

— Откуда⁈

Я взял её под локоть и повёл в купе.

— Он сам представился.

Глава 30

В купе Вера не только себе уже застелила постель — аккуратно, углами внутрь, но и мне тоже. Села на своём диване, подтянув колени под халат.

Я закрыл дверь. Щёлкнул замок.

— Это правда Шостакович? — спросила Вера.

— Правда.

— Господи. — Она прижала ладонь к щеке. — Я его в консерватории видела в сорок восьмом, издали. У нас потом на курсе объясняли, почему его музыка формалистическая, а я сидела и думала, что ничего не понимаю.

— И как, поняла потом?

— Нет.

Поезд качнуло на стрелке. Лампа под абажуром мигнула и загорелась ровно. И тут в дверь постучали.

Это была проводница и она принесла чай — два стакана в подстаканниках, сахар кусками на блюдце, сушек горкой. Посмотрела на два аккуратно застеленных дивана, ничего не сказала и вышла.

Вера дождалась, пока мы останемся вдвоем, сказала:

— Она напишет

— Кто?

— Проводница. В этом поезде проводницы пишут. Обязательно. — Она размешала сахар.

— И что напишет?

— Что сопровождающая ехала с объектом в одном купе. Потом еще и простыни на предмет пятен осмотрит.

Я сел напротив, взял свой стакан. Чай был крепкий и обжигающий.

— Вера. Хочешь, я сейчас пойду и попрошусь в другое?

Она подняла глаза.

— И что это изменит?

— Ничего, — согласился я. — Но ты сможешь написать, что настояла. Проявила партийную принципиальность и высокие моральные качества советской женщины. Не поддалась напору капиталиста-миллионера.

Она посмотрела на меня долго, потом отвернулась к тёмному окну.

— Не надо, — сказала она. — Сиди.

Разговорились мы через полчаса, когда чай кончился, а поезд вышел на прямую и пошёл ровно, без поворотов.

Вера спросила про Калифорнию, я ответил, что могу рассказывать только сидя рядом, тихо и на ушко. Сработало. Мне дали разрешение пересесть. Ушко сразу покраснело. Начал я — про Лос-Анджелес, про то, как меня отчислили из универа, как я работал курьером, про океан, про Ларри, про то, как покупал первую машину. Наврал ровно там, где надо, и не наврал там, где не надо.

Она слушала, подперев щёку.

Потом спросила, был ли я женат.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— А почему?

Я подумал, как ответить, и решил ответить честно, потому что она бы почувствовала.

— Потому что у меня всё время дела. И потому что я сволочь, а сволочи женятся поздно.

Вера засмеялась.

— А ты? — спросил я.

И она перестала смеяться.

Долго крутила пустой подстаканник в пальцах. Потом поставила его на столик, отодвинула и сказала:

— Я была замужем.

Я молчал.

— Полтора года. — Она смотрела не на меня. — Его звали Аркадий. Аркадий Мыскин, я его фамилию и ношу до сих пор, свою девичью не вернула, было некогда, а потом стало всё равно.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. В том-то и дело.

Она подтянула колени выше. Я положил на них руку, Вера покраснела. Шампанское, что мы пили в театре еще давало о себе знать, я думал смогу ли заскочить в этот «уходящий поезд»…

— Мы познакомились в институте, на четвёртом курсе. Он был с германского отделения, старше на два года, высокий, красивый, всё знал. Играл на аккордеоне. Мы поженились через полгода, я была влюблена так, что не спала сутками.

— И?

— И его распределили. Куда-то — я до сих пор точно не знаю куда, что-то по линии… короче, я не могу об этом рассказывать. Да он и не рассказывал, а спрашивать было нельзя. Сначала уехал на месяц. Потом на три.

Она опустила коленки, я чутка продвинулся под ночнушкой.

— А когда возвращался, был чужой. Не злой, не пьяный, не грубый — просто чужой. Как будто вместо него приезжал очень вежливый человек, который знает, где у нас чашки и куда класть грязное белье.

— И вы разошлись.

— Мы даже не ссорились. — Она пожала плечом. — Он однажды приехал, сел за стол и сказал: Верочка, давай не будем врать друг другу. Я согласилась. Через месяц подали заявление.

— Давно?

— Три года

Я присвистнул про себя. Три года — это много.

— И с тех пор?

Вера посмотрела на меня и слегка улыбнулась. Невесело.

— А с тех пор, Кристофер, у меня работа.

— Это не ответ.

— Это ответ. — Она откинулась к стенке, попыталась убрать мою руку, но не смогла. Смирилась — Ты не понимаешь, что это за работа. Я сопровождаю иностранцев. Ты знаешь, что это значит для замужества? Это значит, что за меня никто не пойдёт. Ни один человек с приличной анкетой не женится на женщине, которая ездит по стране с американцами и пишет об этом отчёты. Ему просто объяснят, что не надо.

— А неприличный?

— А неприличный мне не нужен. — Она усмехнулась. — Вот и вся арифметика, как ты вчера сказал.

— Могла бы найти кого-то в МИДе…

— В нашем отделе бабье царство, никого нет. Пара женатиков и все.

За окном пролетел переезд — три вспышки красного и звонок, оборвавшийся сразу.

— Был один, — сказала она вдруг. — В пятьдесят первом. Инженер, из Ленинграда, между прочим. Хороший. Ходили полгода, он мне цветы носил, представляешь, зимой, откуда-то доставал.

— И что?

— И ничего. — Вера смотрела в стакан. — Он взял и уехал по распределению в Куйбышев. Сказал, что напишет. Не написал.

Прям проклятие какое-то… Мужики у нее пропадают через командировки и распределения.

— Дурак.

— Не дурак, — сказала она. — Умный. Ему тоже объяснили.

Одну руку я продолжил двигать по колену, задирая подол, второй, убрал ей за ухо ту самую прядь, которая не желала держаться с самого утра.

Она замерла. Кожа под пальцами была горячая, ее всю потряхивало. Она даже губу закусила. Поцеловать? Или рано? А, была не была. Я наклонился вперед, поцеловал. Коротко, но с языком. Потом сам разорвал контакт.

Провёл пальцами по волосам, от виска назад, и вынул одну шпильку. Потом вторую. Она следила за моей рукой, не двигаясь, и дышала так, что