Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

— Ты ведь скоро уедешь и мы расстанемся навсегда? — внезапно спросила Вера, когда я фотографировал ее возле Храма На Крови. Тот был весь обшарпанный, покоцанный.

— Почему навсегда? — замешкался я, испортив кадр — Я приеду еще в Союз. Даю тебе слово.

— Точно? Не врешь? Ну ка… посмотри в глаза.

Я выдал самый честный взгляд из всех возможных.

— Верю!

— У тебя с твоим именем по-другому и нельзя!

Глава 32

«Аврора» стояла совсем не там, где я привык — у Петроградской набережной, напротив Нахимовского училища.

И она была меньше, чем я ожидал. Серый корабль с тремя трубами, довольно потрёпанный, с флагом на корме. К борту вёл трап.

Нахимовцы были построены на палубе.

Человек тридцать, от двенадцати до пятнадцати лет, в чёрных форменках с синими воротниками, в бескозырках с ленточками. Стояли ровно, замерев, и глазами ели меня так, что мне стало неловко. Накрутили их тут здорово…

Начальник училища — капитан первого ранга, сухой, с орденами — доложил, что воспитанники построены для встречи.

Я предложил вольно.

Дальше пошло по явно отработанной программе. Провели по кораблю: боевая рубка, машинное, кубрик, носовое орудие, из которого был дан сигнал к штурму Зимнего. Как говорится, один холостой выстрел с «Авроры» — и 70 лет последствий. Ладно, теперь то все будет точно по-другому. Бабочек в прошлом я раздавил прилично. Показали книгу почётных посетителей. Но расписаться не дали, похоже я не тянул на почтеного. Тут отношение было такое, же как и с обкомовцем. Позвонили, накрутили, а деталей сообщить позабыли или вовсе не захотели. Какой-то важный американец и все, разбирайтесь сами…

Мне рассказали про Цусиму, про семнадцатый год и про то, что в блокаду с крейсера сняли орудия и поставили на берегу, а сам он стоял в Ораниенбауме и его расстреливали немцы с воздуха, и он сидел на грунте с пробитым бортом.

Про это я не знал.

А потом я спросил у капитана, можно ли поговорить с ребятами.

Он разрешил, мальчишек распустили из строя, и они обступили нас полукругом — сначала стеснялись, потом осмелели. Особенно после того, как я сообщил, что приехал из Штатов.

Вопросы посыпались один за другим.

Правда ли, что в Америке у каждого автомобиль? Какая у меня модель? Сколько стоит моя машина? Пришлось на месте вспоминать курс, переводить в рубли. Впечатлил. Правда ли, что там небоскрёбы в сто этажей и видел ли я океан?

Один спросил, есть ли у нас авианосцы и сколько?

Другой, помладше, с оттопыренными ушами, поинтересоваться, страшно ли было воевать с немцами?

Я честно сказал, что я не воевал, потому что был еще маленький.

— А отец?

— Отец тоже не воевал.

Пацаны посмотрели на меня, как на дно — я сильно упал в их глазах.

Тогда я спросил у них сам.

— А вы почему сюда поступили учиться?

Ответы были разные. Хочу быть моряком. Отец был моряк. Брат в училище. У одного: направили.

А один — тот самый, с ушами — сказал:

— У меня папа на Балтике погиб. В сорок втором.

И замолчал.

Я посмотрел на них тридцать человек и вдруг сообразил очевидное.

Судя по тому, что рассказал мне капитан, училище открыли в сорок четвёртом. Открывали его для тех, у кого никого не осталось. Половина стоящих передо мной мальчишек — сироты, и не просто сироты, а блокадные и фронтовые.

И вот они стоят на палубе крейсера, в отглаженных форменках, и спрашивают меня, сколько стоит автомобиль в Калифорнии…

Я вынул Кодак и спросил у капитана первого ранга, можно ли сфотографироваться?

Он подумал и разрешил.

Я снял их всех вместе, у носового орудия. Потом отдельно — того, с ушами. Он выпрямился и сделал такое лицо, что я чуть не рассмеялся: подбородок вверх, глаза в объектив, руки по швам.

— Как тебя зовут?

— Нахимовец Гришин, товарищ американский журналист.

— А по имени?

— Колька, — сказал он и сразу застеснялся.

Я пообещал, что пришлю карточку в училище.

Капитан посмотрел на часы и сказал, что через двадцать минут обед и что если гости не побрезгуют, то милости просим.

Мы не побрезговали.

Столовая была в самом здании училища на берегу — длинный зал с высокими окнами, портретами адмиралов по стенам и лозунгом над раздачей про то, что советский моряк должен быть здоров и вынослив.

Столы на десять человек. Скатерти клеёнчатые, приборы разложены по линейке — я не преувеличиваю, там были одинаковые расстояния, и кто-то их явно выравнивал.

Воспитанники вошли строем и по команде.

Встали каждый у своего места, руки по швам. Дежурный доложил. Прозвучало «садись», и тридцать человек сели одновременно, с одним общим стуком скамеек.

Я поймал себя на том, что тоже чуть не встал по стойке. Дальше было «к приему пищи приступить!».

Кормили обильно.

Борщ — настоящий, густой, со сметаной, в котором ложка если и не стояла, то держалась под приличным углом. Макароны по-флотски: крупные, с фаршем, с луком, обжаренные. Хлеб чёрный и белый, нарезан заранее и разложен веером. Компот из сухофруктов в гранёных стаканах. И на каждом столе — тарелка с квашеной капустой, к которой никто, кроме меня, не притронулся. А я прям захотел пару баночек выпросить и увезти с собой в Штаты. Угостить гостей поместья под водочку. Можно даже устроить «Русский вечер»! Подумал и расстроился собственным мыслям. Тут парни-сироты пережившие блокаду и я с зайками под водочку…

Ел я с удовольствием и добавки попросить не постеснялся. Вера тоже на отсутствие аппетита не жаловалась. Нагулялась…

Дежурный по столу — мальчишка лет четырнадцати — разливал борщ половником, и делал он это так серьёзно и сосредоточенно, будто от точности налива зависела боеготовность Балтийского флота.

Я спросил у соседа справа, всегда ли так вкусно?

Тот подумал и ответил, что борщ по вторникам и пятницам, а в среду рассольник и он хуже. Сказано было тоном, не допускающим обсуждения.

Разговаривали за столом мало. Точнее вообще молчали.

Не потому, что стеснялись меня, — просто не полагалось.

Я повернулся к капитану.

— У вас за едой всегда так тихо?

— Столовая — не место для болтовни — сказал он, как отрезал.

И, спохватившись, добавил, что на гостей, разумеется, не распространяется.

Я решил воспользоваться этим исключением:

— Скажите, а сколько у вас воспитанников