СССР: бригада - Степан Александрович Мазур

Трясётся, но продолжает себя шкрябать, и тысячу раз дёргать и без того короткие волосы. Говорят, грязевые ванны полезны. Но я никогда не слышал о том, что кто-то купался с пользой в выгребной яме.

В Средневековье, помнится, из них сцеживали селитру, собирая всё, что неважно выглядит по округе: требуху животных, навоз, мочу, шерсть, известь и поташ. Но сейчас новая эра.

— Люб!

Она не слышала.

— Люба!!!

Или делала вид, что не слышит. Понять можно. Кто бы не психанул?

Я вновь посмотрел на холодный поток воды и навскидку вспомнил с десяток заболеваний от переохлаждения. Начиная от банального отита в ушах и до воспаления лёгких или головного мозга.

Решительно выдернул её из-под струи воды.

— Люба, приди в себя!

А у неё губы синие как лёд. Глаза в слезах. Смотрит щенком обездоленным. И сердце щемит.

Замёрзла вся!

Полотенца у нас не было. Не нашёл ничего лучше, как просто прижать холодное как лёд тело к собственному.

Мой торс по сравнению с её горел огнём. Это один из тех случаев, когда крепкие обнимашки помогают не только морально, но и жизнь спасти.

— Ты чего это? Решила окоченеть?

Молчит.

— Люба, ну нельзя же так. Не глупи!

Говорят, если человек концентрируется на процессе, то даже под холодной водой не чувствует опасных для себя явлений. Но то тренированный организм. А здесь разве что на стресс списать.

Видимо только вынырнув из агрессивной для себя среды, Люба вдруг поняла, как замёрзла. Почти тёмные как баклажаны губы уткнулись мне в плечо. Интенсивность дрожи лишь увеличилась. Поглядывая на то, как с губ и ног стекает вода по синей, покрытой мурашками коже, я чуть отстранился и принялся её растирать как следует.

В конце концов, ей ещё детей рожать!

Начал с плеч, спины, затем взялся за руки. Возможно, вонь перебила мутная техническая вода. Быть может, пахло уже по большей части лишь от одежды в уголке. А может, холод всё заслонил.

Отойдя поближе к окну, я даже форточку открыл. А затем и всё окно распахнул, чтобы не просто сквозняк, а сразу стена жара в комнату вошла и всех спасла.

Тёплый ветер действительно ворвался в сырое помещение, помогая быстрее подсушиться. Русая, подсыхавшая девушка с короткой причёской сначала стояла застывшей статуей, не в силах двигаться. Только подбородок трясся в попытке что-то сказать.

— Ты… вы… ты… вы, — бормочет, а что толком сказать хочет — не ясно.

Я продолжал растирание и вскоре уже мял холодные булки. Они плотные, поджарые. Если сравнивать со слоённым тестом, то там его не десятки слоёв, а один-два.

Худышечка совсем. От того быстро промёрзла. Организму просто нечего сжигать в критической ситуация. И этот тот случай, когда от стройности можно умереть на месте.

— Люба, двигайся! — заявил я. — Сала надо больше жрать! Что ты за человек-то такой? Поприседай, что ли!

Она кивнула и принялась тереться о меня грудью. Нет, с точки зрения трения — всё верно. Но её соски набухли ещё от холода. А теперь навострились и мои. Я ни в зуб ногой, зачем мужикам соски, но когда о них трётся обнажённое, молодое, женское тело, они отвечают на рефлексах.

Чего скрывать? Всё тело отвечает! Главное концентрацию не потерять! Вот и тру, как могу, стараясь не обращать внимания. Если товарищ не помогает товарищу, то какой же он товарищ?

Когда она присела на колени и стянула с меня низ, даже не в чём было её упрекнуть. Сеню она знает давно и как только ещё в подоле не принесла матери носителя — не знаю. А глядя в её полные желания глаза, я сразу поверил, что секс в СССР был. А в Комомире есть и подавно. Иначе откуда столько детей в деревне?

Но мы же ещё и — коллеги! А значит на растирке и остановимся. Согрелись и хватит!

Я застыл в какой-то момент, вытянувшись в струнку. И вдруг понял, что на нас смотрит Нюрка. С сигаретой в промежутке между зубов, она только глаза округлила. А затем показав на меня пальцем, тут же этим пальцем себе по горлу провела.

Ну, теперь понятно. Хана мне. Ночь будет без сна. Либо меня прирежет, либо её. А чего ещё ожидать от человека, который курит и стихи матерные читает? Тоже мне, Маяковский беззубый!

Тяжёлый взгляд продлился несколько секунд. Опасный человек эта Нюра. В конце концов, она плевать может, почти не открывая рта!

— Мне потеплело! — заявила Люба, не заметив конкуренции. — Ты что, в больнице утепляющие препараты принимал?

Она чмокнула в щёчку и тут же перевела взгляд на одежду.

— Ой, мне надо постираться. Ты не мог бы найти какое-нибудь мыло? Или вроде того?

— А… да, сейчас, — ответил я так же тупо, как если бы спросили за данные из таблицы Брадиса или десятичных логарифмов с ходу.

Нас многому учили, но где найти мыло среди говна и отчаянья, я не знал. Но тут за форточкой послышался звук мотора. Подъезжала уже привычно гудящая Победа.

Может у участкового мыло есть?

С этой мыслью я побежал на улицу, но когда прибыл к месту высадки, успел заметить лишь удаляющийся зад автомобиля.

Участковый быстро выгрузил всё необходимое и удалился.

— Куда он? — чуть запыхавшись, обронил я Нюре, так никого и не нагнав. — За новой порцией?

— Не. Он сегодня больше не приедет, — ответила та, сложив руки на груди и пиная одну из двух выгруженных раскладушек поверх остального груза.

— Почему это?

— Обиделся, — добавила она с лёгкой усмешкой.

— На что?

— Ну как на что? Говорит, «где Сеня? Вопросик есть». Я и ответила, что Любой ты занят.

— Так и сказала? — спросил чисто для себя, уже предполагая ответ.

— А что мне ещё было говорить? — подмигнула она. — Правду, правду и только правду. Говорю, занят наш бригадир. Согревает вонючек американских.

От сердца немного отлегло. Но казашка тут же добавила с хитрецой на лице лунообразном:

— Чего вы там дёргались?

Но наша болтовня — лишь фон. Не обращаю внимания. Ведь вместе с грузом Павел Иванович привёз нашей «не строй, но разбирай бригаде» усиление. И теперь этот молчаливый субъект мужского вида стоял угрюмым и нелюдимым. Пялился на нас, как тополь в поле среди травы высокой.

Говорят,