Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

Тот же почерк. Мелкий, с наклоном, с сильным нажимом на прямых. Буква «д» с петлей вверх, как учат в гимназии и как потом никто не пишет, кроме тех, кого выучили в гимназии. «Т» в три палочки. В показании Лапшина эти буквы были такие же.

— Расписки мне пишет, — сказала вдова. — Я ему говорю: мне не расписки, мне деньги. Я вдова, у меня комнаты, а не касса. Он: на днях, на днях. И весь какой-то дерганый. То дома днем лежит, то ночью ходит. Чиновник у меня был жилец, тихий, царство ему небесное. А этот… Странный какой-то.

— Он дома?

— Нет, но скоро должен прийти. Он всегда к этому времени приходит. Передать что?

— Не надо. У меня еще дело тут рядом, я зайду через час. Вы ему пока не говорите, а то он опять уйдет куда-нибудь, а мне за ним бегать некогда.

— Не скажу, — охотно пообещала она. — Только вы уж потребуйте, чтоб он заплатил.

Я спустился, вышел через арку и встал на другой стороне переулка, у чайной, где в окне стоял самовар и никто не смотрел на улицу.

Ждать пришлось минут двадцать.

Из арки вышел высокий человек в темном пальто, в котелке, с портфелем, и пошел быстрым шагом, не глядя по сторонам. Худой, это было видно даже в пальто. Я подумал, что он идет в аптеку и не ошибся.

Аптека была на углу, с двумя шарами в окне, зеленым и красным. Он вошел. Я шагнул к окну не спеша, как подходят к витрине, и начал смотреть между шарами. Гривцов прошел в глубину, к перегородке, и оттуда появился молодой человек в халате, скорее всего помощник провизора, и они куда-то скрылись. Что происходило дальше, мне видно не было.

Я вернулся к арке и встал в ней, с той стороны, где темнее.

Он шел обратно так же быстро и портфель прижимал к боку локтем. Я шагнул навстречу, когда до него оставалось три шага.

— Валентин Львович.

Он остановился. Посмотрел на меня, и лицо у него стало еще белее, чем было, хотя, казалось бы, некуда. Он узнал меня. Сразу, без сомнений. Я его не помнил вовсе.

— Что вам нужно? — Голос у него был высокий и срывался. — Я вас не знаю. Я позову полицию.

— Вы меня знаете. Вы меня узнали, я это вижу. Так?

Он молчал, потом кивнул. Отрицать очевидное было глупо, и он решил этого не делать.

— Тогда зовите. Вон городовой, на углу. Зовите, и я покажу ему вот это.

Я вынул из кармана листки и развернул. «Показание Игната Лапшина». Он посмотрел, и я увидел, что он их узнал тоже.

— Ваш почерк?

Он ничего не сказал. Его начало трясти.

— А еще, — сказал я, — если заглянуть к вам в портфель, там, наверное, лежит склянка. Или порошки. Полученные сейчас в аптеке на углу от помощника провизора за деньги, без рецепта, без записи в книге. Морфий отпускают по рецепту врача. Тот, кто отпускает иначе, отвечает по закону, и это не штраф. Тот, кто берет, тоже. И это еще не самое худшее. Вы, я думаю, хотите через год-другой стать присяжным поверенным. Совет присяжных поверенных, насколько мне известно, морфинистов в сословие принимает с большим трудом. А я сделаю так, что о вашем пристрастии будет знать очень много людей. Мне это, признаться, будет даже приятно.

Он взял себя в руки. Закрыл глаза, открыл, переложил портфель в другую руку.

— Я все понял, — сказал он. — Только не здесь. Не на улице. Пойдемте ко мне. Там поговорим.

— Пойдемте.

Комната была узкая, в одно окно на двор, и холодная: печь с утра не топилась. Кровать под тонким одеялом, стол, два стула, на столе десятый том Свода законов и стопка бумаг, придавленная чернильницей. На гвозде старое пальто. Больше ничего. Ни ковра, ни занавески, ни картинки на стене. Хозяйка сказала правду: платить ему было нечем. Помощник присяжного поверенного, в уважаемой конторе Стахеева, при таком-то клиенте, как граф Батурин, и живет, как студент, которому не присылают денег. Все, похоже, уходило в аптеку на углу.

Он не снял пальто. Стоял у стола, держась за спинку стула, и смотрел на меня. Портфель положил на кровать.

— Вам нужно сделать укол, — сказал я. — Делайте. Я подожду. Разговор будет длинный, а вы через полчаса не сможете говорить.

Он посмотрел на меня долго. Я отвернулся, разве что наблюдая боковым взглядом, чтоб он вдруг меня не решил зарезать.

Гривцов снял пальто, раскрыл портфель и что-то из него достал.

Через несколько минут он подошел ко мне и сел напротив. Руки перестали дрожать, лицо стало живее.

— Спрашивайте, — сказал он. — Я отвечу.

— Сколько вы работаете на Мельгунова?

— Я работаю на Стахеева. Третий год. Мельгунов ходит к Стахееву по делам графа с тех пор, как я там. У графа много дел. Имения, дом, подряды, векселя. Все это идет через Стахеева, а приносит Мельгунов. Он приносит, а нам платят. Бумаги, справки, выписки, поверенные в мировых. Мне поручали многое.

— Например, писать показания.

Он опустил голову.

— Я знал, кто такой Мельгунов. Все в конторе знают. Но Мельгунов платит. Он мне сказал в первый раз, года два назад: Валентин Львович, вы человек способный, а Стахеев вас не ценит. И дал пятьдесят рублей за бумагу, которая стоила десять. Так и пошло.

— Что вы знаете по моему делу? Давайте все, с самого начала.

Он рассказал. Не сразу и с длинными паузами. Что граф, узнав о венчании, позвал Мельгунова и велел ему разрушить брак. Любыми средствами. Меня, по словам графа, надлежало отправить в тюрьму, потому что я его смертельно оскорбил и оскорбление это ничем другим не смывается. Дальше было все, что я знал: Сысоев с Тюриным, обыск, тюрьма, мировой суд, восемь месяцев, Старая Ладога. А теперь свидетели по уголовному делу, и ему велено было готовить показания, и он готовил.

— А что говорит графиня? Мать Ани? Вы знаете?

Он посмотрел на меня удивленно, будто не ждал этого вопроса.

— Немного. Графиня против. Я это знаю от Мельгунова. Он спрашивал у меня, что будет, если она не захочет подтверждать. Но там я