Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

Третьей была сестра милосердия, молодая, в косынке, из Кауфманской общины. Ей зачитали благодарность общества за самоотверженную работу при эвакуации раненых, она вышла, взяла бумагу, сказала «благодарю» так тихо, что услышал только первый ряд, и села, красная до ушей. Аня повернула голову и посмотрела на нее, а потом на меня, и я понял, о чем она думает. О том, что могла бы сидеть на этом стуле, в косынке. Или не сидеть нигде.

— Господин Дмитриев, Вадим Александрович, — сказал Вельяминов.

Я встал и пошел к столу. Идти было шагов пятнадцать. За это время я успел подумать, что сейчас все и закончится, и что закончится правильно. Ракитин в фанзе у Мищенко сказал ясно: скромный орден, по гражданскому ведомству, за медицину. Орден, который никому не бросится в глаза. Станислав третьей степени и был такой орден. С него начинают. Его дают учителям гимназий и столоначальникам за выслугу.

Вельяминов читал выписку из высочайшего указа. Государь император, по всеподданнейшему докладу, всемилостивейше соизволил пожаловать бывшему зауряд-врачу Российского общества Красного Креста Дмитриеву орден Святого Станислава третьей степени за труды по оказанию медицинской помощи больным и раненым воинам на театре военных действий.

Все так. За медицинскую часть. Как договаривались.

Воронцов-Дашков встал, взял у управляющего красный футляр и лист.

— Поздравляю вас, доктор. Общество благодарит вас за службу.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Он подал руку, сухую и легкую, и я пошел на место. В футляре лежал маленький красный крест с орлами между концами, на ленте с белыми полосками. Я сел, положил футляр на колени и посмотрел на Аню. Она улыбалась. Княгиня рядом с ней хлопала, коротко и громко, как делала все.

Управляющий делами тем временем закрыл папку, положил ее слева и открыл следующую. Я ждал, кого вызовут теперь.

— Господин Дмитриев, Вадим Александрович, — сказал он снова.

В зале обернулись. Я не встал. Первая мысль была простая: ошибся, взял не ту папку, сейчас поправится. Он не поправился. Он поднял голову, нашел меня в третьем ряду и подождал.

— Прошу вас, доктор.

Я встал во второй раз. Пятнадцать шагов теперь показались длиннее.

Государь император, читал Вельяминов, по всеподданнейшему докладу, всемилостивейше соизволил пожаловать Дмитриеву, за отличия, оказанные в делах против японцев, орден Святой Анны второй степени с мечами.

За что именно и в каких делах, в выписке не стояло. Стояло только «с мечами», и этому залу хватило. Мечи давали за бой. Врачу Красного Креста мечи не давали, и в зале сидели люди, которые это знали лучше меня. Полный генерал в мундире военного врача посмотрел на меня поверх очков. Кто-то во втором ряду сказал негромко «позвольте», но его не поддержали.

Воронцов-Дашков взял второй футляр, побольше, и вторую грамоту, и посмотрел на меня так, как не смотрел в первый раз. Внимательно.

— С мечами, доктор, — сказал он. — Это не по нашей части. Но вручить велено нам, и я вручаю с удовольствием.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Он подал руку, и на этот раз рукопожатие было чуть дольше. Я взял футляр и лист, повернулся и пошел через зал, и зал хлопал громче, чем врачу из Маньчжурии, и во втором ряду кто-то шептал соседу. Я сел. Два футляра на коленях, красный и красный побольше.

Аня сидела у боковой стены и не улыбалась. Она смотрела на меня, и лицо у нее было удивленное. Княгиня наклонилась к ней и сказала что-то на ухо. Аня кивнула, не отводя глаз.

Дальше вручали еще двоим, я слышал имена и не запомнил их. Потом Воронцов-Дашков встал, сказал, что собрание окончено и что чай подан в соседней комнате, и вышел в боковую дверь первым, не задерживаясь. Ему было под семьдесят, и он знал, что после его ухода люди будут разговаривать свободнее.

Люди и разговаривали. Ко мне подошли сразу, и первым врач из Маньчжурии, со своим футляром в руке, и посмотрел на мои два.

— Коллега. Разрешите узнать, где вы служили?

— Сводный госпиталь в Харбине. До того при отряде, на Ляохэ.

— При отряде. — Он покивал. — Понимаю. С мечами. Понимаю.

Он ничего не понимал, и я ему не помог. Подошел полный генерал, оказавшийся из врачебной части управления, пожал руку и спросил, где я думаю служить теперь. Я ответил, что в городской лечебнице на Тверской, и он посмотрел на меня еще раз, будто хотел спросить, не ошибся ли я лечебницей. Подошли двое незнакомых, поздравили. Заведующий санитарным поездом пожал мне руку с одышкой и сказал, что рад, очень рад, и что молодежь теперь такая, что ему не угнаться.

Я отвечал, кланялся, благодарил, и все это делалось почти без моего участия. Сам я смотрел через головы. Аня с княгиней подошли к стулу, где я оставил футляры и грамоты, и Аня взяла оба листа. Развернула первый, прочла, развернула второй. Читала она долго, и княгиня ей не мешала. Потом Аня сложила оба, держала их в руках так, как держат документы, которые не собираются выпускать, и подняла на меня глаза через зал.

Гагарина добралась до меня первой. Толпа перед ней расступалась сама.

— Ну, доктор. Поздравляю. Про мечи я ничего не знала.

Она понизила голос, насколько умела, то есть немного.

— Если Батурин узнает, что его зять получил Анну с мечами, у него будет припадок. Но пусть будет! Он его заслужил. Поздравляю вас. Обоих.

Она отошла к кому-то из дам, и Аня подошла вместо нее и молча взяла меня под руку. Грамоты она держала в другой руке.

— Поехали домой, — сказала она.

— Чай в соседней комнате.

— Поехали домой, Вадим.

Ехали молча. Аня держала грамоты у груди. На Литейном горели фонари, и было холодно, и она смотрела прямо перед собой.

Дома она сняла шляпу, не снимая перчаток, положила обе грамоты на стол под лампу, рядом одну с другой, и стояла над ними. Футляры она выложила рядом и открыла первый.

— Вот это да, Вадим Александрович, — сказал Семён и, кажется, впервые за все время не нашел, что добавить.

Записку принесли в десятом часу. Звонок, голоса в передней, и Семён с конвертом на ладони, как с тарелкой.

— Мальчишка принес. Ждет ответа.

Конверт без марки, надписан крупно: доктору Дмитриеву, в собственные руки. Внутри