Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

— Аня…

— Ничего. Сейчас. — Она поставила бутылку на стол. — Устала держаться. Устала делать вид, что у меня нет эмоций….

Она помолчала, вытирая слезы.

— Я знала, что отец бывает жесток. Я это знала всю жизнь. Но не настолько же. Я все-таки его дочь, Вадим. Не чужая. Он меня на руках носил, я это помню.

Я обнял ее. Она уткнулась мне в плечо.

— И мама. Что думает мама. Каково ей сейчас. Она, может, и не хочет нашего брака. Но того, что делает отец, она тоже не хочет точно. И она сидит с ним за одним столом каждый день. И молчит. Каково ей сейчас. Наверное, хуже чем мне.

— Гривцов говорил. Она против. Она сказала, что ничего не поделаешь и не надо позорить дочь на всю Россию.

— Я помню. Ты рассказывал.

Она вытерла глаза ладонью.

— Это она сказала. А он ее не слышит. Он никого не слышит.

Я держал ее, пока слезы не перестали идти. Потом она отодвинулась, посмотрела на бутылку и сказала уже почти нормальным голосом:

— Кахетинское. Красное. Мы его купили к новоселью и не открыли. Позови Семёна.

Семён поднялся через две минуты и остановился в дверях столовой.

— Вадим Александрович. Что-то случилось?

— Случилось. Кажется, хорошее. Снимай передник и садись.

Он снял, сложил вчетверо, положил на стул у двери и сел на самый край, будто на минуту. Я рассказал коротко: Синод, судя по всему, брак не тронет. Граф проиграл, хотя сам еще не знает. Семён слушал и кивал, и на слове «проиграл» выпрямился.

— Ну и слава Богу, — сказал он. — Анна Николаевна, я за вас очень рад.

— Я тоже, Семён. И это в том числе твоя заслуга.

— Да что вы. Я только ходил, где скажут.

Аня разлила вино, себе немного, мне полстакана. Перед Семёном она поставила третий стакан и посмотрела на него.

— Я же не пью, Анна Николаевна. Вы знаете.

— Знаю. Один глоток.

Кахетинское оказалось легким, кисловатым, с осадком, и пилось как вода. Выпили за победу, не называя ее вслух, чтобы не сглазить. Семён выпил едва-едва и поставил стакан. Потом Аня сказала «за Семёна», и он покраснел до ушей.

Полстакана вина после всех этих нервотрепок действуют, как несколько рюмок водки. Я откинулся на стуле и почувствовал, что впервые за неделю ни о чем не думаю.

— Одного мне жалко, — сказал я. — Что Мельгунов сегодня вечером будет ужинать у себя с целой челюстью. Я бы с большим удовольствием ее сломал. Вот так.

Не вставая, я показал в воздухе свой любимый левый крюк. Коротко, без замаха.

Аня засмеялась. Семён посмотрел на мою руку внимательно, и опустил глаза.

— Бить я так не умею, Вадим Александрович.

— И не надо.

— Не умею. — Он подвинул стакан. — А вот бороться меня учили. В Харбине, еще до войны. Рядом жил японец, прачечную держал. Тихий такой, маленький. Так он по вечерам во дворе показывал мне борьбу, ихнюю, японскую. Жиу-житсу называется. Хвалил меня. Говорил, что у меня понятливые руки.

Я смотрел на него. Аня тоже.

— Семён. А чего ты молчал?

— Так вы не спрашивали.

Я встал. Вино сыграло свою роль. Я обошел стол, взял Семёна за локоть и потянул со стула.

— Вставай. Пойдем.

— Куда?

— Сюда. — Я отвел его на середину комнаты, подальше от стола и стульев. — Покажи на мне. Что ты умеешь.

— Вадим Александрович, ну как же. На вас-то.

— На мне.

— Я вам чего-нибудь поврежу.

— Не повредишь. Аня в случае чего вправит, она уже все кости знает. Ну, почти все. Смелее.

Семён вздохнул, посмотрел на Аню, будто спрашивал разрешения, и сказал «ну хорошо». Потом шагнул ко мне. Он взял меня за отворот сюртука и за рукав, быстро повернулся. Дальше пол ушел из-под ног. Я просто оказался в воздухе, поперек его спины, головой вниз, и увидел под собой ковер и ножку стола.

Аня вскрикнула.

Но он меня не бросил. Подержал секунду, будто взвешивал, и поставил обратно на ноги, аккуратно, как ставят хрустальную вазу. Сам отступил на шаг и стоял, опустив руки, смущенный так, что смотреть было неловко.

— Это самое простое.

Я поправил сюртук и покрутил головой от удивления. Семен поднял меня в воздух так, будто я весил, как Аня.

— Еще, — сказал я.

— Вадим Александрович…

— Еще. Я не сопротивляюсь.

Он показал еще. Бросок через бедро, в конце которого он опять меня поставил на пол, а не бросил. Подножку, когда нога подбивает ногу. Один раз он взял меня за кисть, повернул ее так, что я согнулся и сел на корточки сам, без всякого желания, и тут же отпустил.

— Это на руку, — сказал он. — Дальше делать не надо.

— Верю.

Аня стояла у стола, прижав ладони ко рту, и переводила взгляд с него на меня.

— Семён, — сказала она. — Где ты был раньше?

— Внизу, Анна Николаевна.

Я сел на стул.

— Семён. У тебя страшный недостаток.

Он посмотрел испуганно.

— Какой?

— Ты слишком тихий и скромный. Это надо менять. Немедленно. Значит, так. Сейчас мы едем в магазин и покупаем тебе одежду для зала. Потом едем на Стремянную, к Лустало. Ты хочешь потренироваться сегодня?

— Хочу. Очень.

— Выпили мы немного, до Невского из головы выйдет. Одевайся.

— И я поеду, — сказала Аня. — Дома сидеть не буду!

— Думаю, женщины в зале Лустало не совсем обычны, но для тебя наверняка сделают исключение.

Магазин нашелся на Невском (а разве на Невском может что-то не найтись?). Здесь торговали всем, что нужно велосипедистам, гимнастам и охотникам, и приказчик, молодой, с усиками, обрадовался нам. Я объяснил, что нужно. Он посмотрел на Семёна и вопросов задавать не стал.

Шерстяное трико, черное, до колен. Майка без рукавов. Мягкие туфли на тонкой кожаной подошве, без каблука, какие носят борцы. Пояс. Семён примерял все это за занавеской и выходил показаться с таким лицом, будто его наряжали на смотр. Трико сидело. Туфли жали, взяли на номер больше. Аня велела добавить второе трико, для смены, и приказчик