Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

О большинстве ничего плохого сказать не могу. Кто-то верит в эти идеи, кто-то пришел ради знакомств и связей, кто-то из любопытства. Адвокаты, инженеры, профессора, литераторы. Говорят о конституции, о свободе печати, о будущем страны. Ничего страшного. Разговоры. Но…

Он замолчал. Я ждал.

— Первый и пока единственный руководитель ложи. Михаил Борисович Кольчугин, сорока пяти лет. Юрист по образованию, совладелец страховой конторы, человек состоятельный. Несколько лет прожил во Франции, там и вступил в ложу. Вернулся и создал здесь свою. Он хочет перемен. Любой ценой. Пусть льется кровь — ничего страшного. Он доверяет не всем. Есть узкий круг, с которым он говорит иначе, чем на общих собраниях. Кольчугин пришел к выводу, что петициями ничего не добьешься. Нужно что-то другое. Через знакомого финского деятеля он вышел на Акаси. Хотя, может, наоборот — Акаси вышел на него. Так или иначе, Кольчугин намерен устроить контрабанду в Петербург. Не ящик револьверов, доктор. Огромные партии. Винтовки, патроны, гранаты, взрывчатка, тысячами. Скорее всего, морем, потому что по суше столько не провезешь. Если у него получится, по городу потекут реки крови. Я не преувеличиваю.

— И что я смогу сделать? Я, вообще-то, врач!

— Именно поэтому. У нас в ложе есть свой человек. Он вас рекомендует. Вы вступите в ложу.

Вот это да. Но, в общем-то, все верно. Кем я только не был, а вот масоном — нет. Непорядок. Никуда не годится. Надо срочно исправлять. Здравствуй, Аня, я масон.

Лицо у меня, похоже, сильно изменилось, потому что Беседин усмехнулся.

— Вы будете рекомендованы как врач, который делает операции, каких никто не делает. Насколько мне известно, это чистая правда, так что и врать никому не придется. Хотя, если надо, мы соврем запросто.

Я пожал плечами. В последней фразе сомнений не было никаких.

— У Кольчугина что-то с рукой, — продолжал он. — Что именно, не знаю. Но он показывал ее нескольким докторам и ни один ему не помог. Он неизбежно обратится к вам. Удастся ли вам что-то сделать, непонятно, но вы, по крайней мере, сблизитесь. Он будет вам доверять. А дальше решим, что делать. Нам нужно пресечь контрабанду. Нам нужны пароход, груз и люди, которые его встречают.

Очень хотелось отказаться. Сказать «нет». Очень. Надоели эти шпионские игры.

Но с другой стороны, Беседин помог. Может даже и спас. С третьей стороны, правда, если посчитать, кто больше сделал для кого, жандармский корпус для меня или я для него, еще неизвестно, что получится. Но здесь не торговля. Не магазин, не базар. И, помимо прочего, я не хотел, чтобы Петербург умылся кровью. Это не личная услуга Беседину или кому-то еще. Совсем другое.

— Куда деваться, — вздохнул я. — Стану масоном. Наверное, это престижно. Или еще какие-то плюсы от должности. Доплачивают, может, за масонство. Масон первого разряда — плюс двадцать рублей в месяц от государства. Так ведь, правда?

Беседин засмеялся.

— Я на вас рассчитывал, Вадим Александрович. Подробности через несколько дней. Пока ничего не делайте, просто ждите. Супруге можете сказать, что вас попросили о помощи, но без фамилий.

— Хорошо. Тогда и у меня вопрос. Я могу наконец-то выйти на службу в лечебницу?

— Конечно!

— Я без диплома. Надзиратель, который ведет больных. Если будут неприятности из-за того, что я лечу, не совсем имея права, к вам можно будет обратиться?

— Да, безусловно. Поможем. Это как раз то, что мы можем. — Он закивал. — Но повторю еще раз: по щелчку пальцев решаются не все проблемы. Не пишите себе на дверь «профессор медицины». Все, что можно делать тихо, делайте тихо.

— Я так и собирался.

— Правильно, — одобрил Беседин.

Мы посидели еще немного, потом он расплатился за оба кофе, надел пальто и вышел. Я посидел еще минуту. Масон. Аня будет смеяться. Или не будет.

Она не смеялась. Слушала, сидя за моим столом, где так и осталось лежать письмо Ольхину, и на слове «Победоносцев» закрыла глаза. Потом открыла.

— Пообещал.

— Да. Беседин говорит, что слово держит.

— Он Победоносцев, Вадим. Он с папой одного поля. Даже знакомы.

Она посмотрела на письмо.

— Ольхину все равно отправлю. Пусть знает про экспертов.

— Отправляй, конечно.

Про поручение я сказал, как велел Беседин: без фамилий. Есть люди, которые везут в город оружие. Есть общество, в котором я должен появиться и лечить одного человека. Что дальше, не знает никто, включая жандармов.

Она вздохнула. Без слов, просто выдохнула и провела ладонью по лицу.

— Значит, опять.

— Опять.

— Ладно. — Она встала из-за стола. — Ты знаешь, что я делала сегодня, пока тебя не было? Я написала Ольхину. А потом села за анатомию, потому что больше делать было нечего, а сидеть и ждать я не могу. И знаешь, что я тебе скажу? Это ужас, Вадим. Полный ужас. Я учу кости черепа. Их двадцать три, и у каждой по три латинских названия, и на каждой по десять отверстий, и через каждое проходит нерв, у которого еще одно название. Я выучила клиновидную. Я ее выучила, я могу нарисовать ее с закрытыми глазами. И тут я открываю следующую страницу, а там решетчатая. И она еще хуже.

— Решетчатая хуже, — засмеялся я. — Хуже нее нет ничего на свете!

— И это только кости! А потом мышцы, а потом сосуды, а потом все, что внутри. И латынь. Скоро все это нужно будет сказать вслух перед комиссией, а они будут смотреть на меня, как на графскую дочку, которая заскучала в гостиной.

Она остановилась посреди комнаты.

— И знаешь что? Я выучу. Просто мне надо было это кому-то сказать.

— Ты правильно все сделала, — я обнял ее. — Я в тебя верю. И верить в тебя очень нетрудно.

— Спасибо.

Она посмотрела на меня и, кажется, впервые за день улыбнулась.

— Хорошо. А теперь вот что. Я думаю, это надо отметить.

— Отметим. Но что именно?

— Победу над папенькой. Предварительную. Очень осторожно, чтоб не сглазить. Выпить вина. Одну бутылку на троих. Позовем Семёна. Без него бы у нас ничего не получилось. Кто присягнул у мирового, что пропил твои три рубля на телеграмму⁈

Возразить было нечего. Она пошла в столовую, и я слышал, как она открывает буфет и что-то там двигает. Потом стало тихо. Я подождал и пошел за ней.