Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

лайковые, шляпа синяя, маленькая, без перьев. Продавщица предлагала другую, с целым птичьим крылом на боку, и Аня посмотрела на крыло так, будто ей предложили надеть на голову курицу.

На обратном пути она молчала, держа сверток на коленях, и только у Таврического сказала:

— Отец говорил, что готовое платье носят горничные. Он был бы поражен.

— Он много чем был бы поражен.

— Да. Не то слово.

Когда приехали домой, Аня развесила синее на спинке стула у окна, обошла его два раза, поправила рукав. Волновалась. Я старался вообще не думать о собрании.

К шести я был одет, и одет плохо. Галстук не давался. Я завязывал его три раза, и три раза он ложился набок, как язык у собаки в жару. Аня вошла в кабинет уже в синем, в перчатках, со шляпой в руке, посмотрела на мои усилия и отобрала галстук.

— Стой прямо. И не дыши.

Она завязала его с первого раза, как будто всю жизнь только этим и занималась, оправила воротничок и отступила на шаг.

— Ну вот. Теперь ты похож на врача, которому дают орден. А не на врача, которого сейчас арестуют.

— Вообще-то, если говорить точно, возможно и то, и другое… Поэтому схожесть объяснима.

Аня вздохнула.

— Тут ты, к сожалению, прав.

Семён принес сапоги. Смотреться в них можно было, как в самовар, и он держал их так, будто нес что-то бьющееся. Сюртук сидел, рубашка не жала, жилет застегнулся на все пуговицы. В зеркале в передней стоял человек, который выглядел прилично. Вот уж, что называется, насколько обманчива внешность, пошутил я, но шутку никто не оценил.

Аня надела шляпу перед тем же зеркалом, повернулась влево, вправо, поправила шпильку и сказала, что готова.

Внизу ждал извозчик. Мы поехали.

В доме номер четыре я уже был. Когда уезжал на войну, и когда уже вернулся. Но, разумеется, не во всех его залах и кабинетах. Сейчас около него не стояли разнообразнейшие телеги, и люди разошлись. Муравейник он сейчас не напоминал.

У подъезда виднелось несколько карет и городовой, который смотрел на приезжающих без интереса. Внутри, в прихожей, двое служителей в форменных куртках принимали шинели и подавали номерки.

За столиком у лестницы сидел чиновник с длинным списком и сверял приглашения.

— Дмитриев, Вадим Александрович. — Он нашел строку, поставил галку и поднял голову. — С супругой. Пожалуйте наверх, во второй этаж. Собрание в большом зале.

Аня поправила перчатки и взяла меня под руку. Браунинг лежал в правом кармане нового сюртука и портил ему линию. Я переложил его во внутренний. Вроде стало получше.

Зал наверху был длинный, с двумя рядами окон, закрытых на ночь тяжелыми шторами. В конце висел портрет императрицы Марии Федоровны, перед портретом стоял стол под зеленым сукном. На столе стояли в ряд футляры, красные и синие, и лежали папки. Перед столом в несколько рядов расставили стулья, и они были заняты больше чем наполовину. Врачи в сюртуках и вицмундирах, несколько офицеров, дамы, два священника, служащие общества с папками под мышкой, которые все время куда-то ходили. Никакой музыки, никаких лакеев с подносами. Собрание, а не бал. Мне это подходило.

А где же господин Борщов? Вот он, собственной персоной! Меня он тоже заметил. Подобострастно улыбнулся, поклонился. Боится, сволочь. Правильно делает.

Княгиню Гагарину я увидел раньше, чем она нас, и только потому, что она была выше всех дам в зале и стояла посередине прохода, как стоят у себя дома. Она повернула голову, увидела Аню, увидела меня и засмеялась. Смеялась она громко, и на нее даже оглянулись.

— Наконец-то! — сказала она нам. — Если бы я не назвала им ваш адрес, вас бы до сих пор искали по всему Петербургу. Они пришли ко мне с вопросом, где живет доктор Дмитриев, представьте себе. Ко мне! Как будто я справочная контора.

— Спасибо, Елизавета Сергеевна, — сказала Аня. — Значит, это вы.

— Я. Кто же еще. — Княгиня оглядела платье, шляпу, перчатки, и ничего не сказала, но в этом молчании было явное одобрение. — Вы, доктор, могли бы и сами уведомить общество, где живете. Уволились и пропали. Они вас искали по бумагам, а в бумагах вы значитесь на каком-то Суворовском.

— Я не знал, что меня ищут, ваше сиятельство.

— Теперь знаете. Идите ко мне, Анна. Отсюда ничего не видно, я вас поставлю там, где видно все. А вы, доктор, садитесь. Вас будут вызывать.

Она увела Аню вперед, к боковой стене, где стулья стояли под углом к столу, и я остался в третьем ряду один. Канцелярия, которая, отчаявшись, догадалась спросить у княгини Гагариной, заслуживала уважения.

Собрание началось с опозданием в четверть часа, что для собрания было почти вовремя.

Из боковой двери вышли несколько человек, и по тому, как встал зал, я понял, кто из них главный. Старик в генерал-адъютантском мундире, с седой бородой, с орденами, шел медленно и не глядя по сторонам, и его пропустили к середине стола. Граф Воронцов-Дашков. Председатель Главного управления. Я знал его по портретам и представлял себе почему-то немного другим. Довольно суровый, даже грозный внешний вид.

Рядом с ним сели двое: полный генерал в мундире военного врача и штатский в вицмундире, лет пятидесяти, лысоватый, с аккуратной бородкой, из тех, кто на всех собраниях сидит с папками.

Воронцов-Дашков говорил стоя и недолго. Общество, сказал он, собрало сегодня тех, кто вернулся с Дальнего Востока, и тех, кто отправлял туда поезда и людей, и сделало это для того, чтобы вручить им то, чем государь и общество отметили их труд. Речей не будет. Он сам не любит речей, а те, кто вернулся с войны, любят их еще меньше.

Потом сел. Зал сел за ним.

Штатский с папками встал и назвал себя: управляющий делами, Вельяминов. Фамилия резанула по уху. Полковник Вельяминов, приходивший к нам в Харбине с письмом графа, был другой человек, и все-таки на одну секунду мне стало неприятно. Потом это прошло.

Первым вызвали врача, вернувшегося из Маньчжурии. Немолодой, с грустным лицом, он вышел к столу и выслушал выписку об ордене Святого Станислава третьей степени. Принял от председателя футляр и грамоту и спокойно вернулся на место. Зал похлопал. Второму, заведующему санитарным поездом, зачитали благодарность Главного управления за образцовое устройство перевозки раненых, и он, тучный, с одышкой, долго кланялся. Я посмотрел на Аню. Она слушала. Про санитарные поезда