Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

мало что мог подсказать. Одно дело, просто скажет «не помню», другое — пойдет на конфликт с графом. Она не хочет ни суда, ни монастыря, ни того, чтобы брак ломали. Ей не нравится… — Он поискал слово. — Мезальянс. Но она говорит, что теперь ничего не поделаешь, и не надо позорить дочь на всю Россию. Только у нее в этом доме нет голоса. Никакого. Она боится графа. Его все боятся, а она больше всех. Он там не муж, он… — Гривцов не договорил. — В общем, она молчит.

— Что еще Мельгунов делает для графа? Кроме попытки разделаться со мной.

— Многое. У графа пароход, ходит из Петербурга и из Ревеля, грузовой, фрахты. Пароходом занимается Мельгунов целиком.

Пароход меня не интересовал. Не до парохода как-то.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь так. У меня бумага, написанная вашей рукой. Есть расписка вашей хозяйке, той же рукой, любой эксперт скажет, что рука одна. Есть человек, который видел, как вы давали эту бумагу меднику Лапшину на крыльце трактира на Боровой. Есть аптека на углу. Что я со всем этим сделаю, я вам не скажу, потому что еще не решил.

— Вадим Александрович. — Он встал. — Я вас прошу. Я не буду давать показаний. Ни следователю, ни в суде, никому. Не потому что я вам враг. Если я дам такие показания против Стахеева и Мельгунова, я не буду присяжным поверенным. Никогда, ни в Петербурге, ни в Вологде. А больше я ничего не умею. Отец умер, когда я был на втором курсе, я доучивался на гроши, эти три года в конторе, это все, что у меня есть. Лучше я… — Он замолчал и договорил тише. — Лучше я покончу с собой. Я не пугаю вас. Я это обдумывал и раньше.

Я молчал. Он говорил правду, это было видно, и это ничего не меняло.

— И потом, — сказал он. — Вы не знаете Мельгунова. Если он узнает, что я могу дать на него показания, он не будет ждать. Он меня просто убьет. Он страшный человек, Вадим Александрович.

— Я буду думать, — сказал я. — Пока что вы молчите. Мельгунову ни слова о том, что бумаги у Лапшина нет и что вы меня видели. Когда Лапшин к вам прибежит и скажет, что его ограбили, вы ему поверите. Ограбили. Бывает. Это Петербург.

Он кивнул. Потом посмотрел на меня.

— Я могу сделать одну вещь, — сказал он. — Сказать Мельгунову, что свидетель ненадежен. Что Лапшин ведет себя странно. Что он, кажется, не в себе. Что обжаловать нынешнее решение, которое в вашу пользу, и вести его к следователю нельзя: нагородит такого, что подведет всех, и меня, и Стахеева, и графа. Мельгунов мне поверит. Я с Лапшиным работал, я его видел. Он и в самом деле такой. Это заставит Мельгунова остановиться. Не отступить, но остановиться, чтобы подумать.

— Хорошо, — сказал я и встал. — Скажите.

Он проводил меня до двери. Испуг в его глазах не прошел, разве что стал менее заметным.

Когда я вернулся домой, Семен сказал мне только два слова:

— От Ракитина.

— Что от Ракитина?

— Записку принесли. Рассыльный, с Литейного. Сказал, от подполковника Ракитина, велел в собственные руки. Час назад.

Ракитин в Петербурге? Он написал «человек найдет вас сам», а не «приеду». Или что-то случилось, и он здесь? Я взял конверт. Плотный, серый, без надписи, запечатанный сургучом без печати, просто каплей.

Внутри было пол-листа.

«Милостивый государь Вадим Александрович. Андрей Платонович Ракитин просил меня разыскать Вас, что я и делаю. Если Вам удобно, буду ждать Вас сегодня в девять часов вечера в кофейной Гофмана на Литейном, за столиком у окна, с газетой. Спросите Алексея Сергеевича. Б.».

Никакой фамилии. Кофейная, окно, газета. И «Б».

— Ракитин? — спросила Аня. Она вышла меня встречать вместе с Семеном.

— Нет. Человек от него. Зовет через час, на Литейный.

Я рассказал ей все, что было за день. Про Николая, про расписку, про Гривцова. Она задумалась.

— Потом поговорим. Что скажет этот приятель Ракитина, надо узнать. От этого многое зависит.

Кофейная Гофмана для такого дела подходила: два окна на улицу, шесть столиков, буфет с пирожными под стеклом и шипящая кофейная машина. В девятом часу здесь сидели три человека: две дамы над шоколадом и мужчина у окна с «Новым временем».

Ему было лет пятьдесят. Среднего роста, плотный, с коротко стриженной седеющей головой и подстриженными усами, в хорошем штатском пальто, которое он не снял, а только расстегнул. Лицо крупное, с тяжелым подбородком. В зале Лустало он бы, скорее всего, смотрелся своим. Эдакий постаревший седой борец. Пальто на нем сидело как мундир.

— Алексей Сергеевич?

Он сложил газету, встал, подал руку.

— Беседин. Садитесь, доктор. Кофе здесь приличный, пирожные — я бы не сказал. Возьмите кофе.

Я взял кофе. Беседин подождал, пока девушка отойдет от столика.

— Андрей Платонович просил меня помочь вам, — сказал он. — Очень просил. Мы с ним служили на дороге, в Маньчжурии, в девятьсот первом и втором. С тех пор я знаю о нем две вещи: он не болтает и не бросает тех, с кем дружит или кто ему помог. За вас он поручился. Больше, Вадим Александрович, я о вас не знаю ничего. Расскажите.

Я рассказал. Английская набережная, Извеков, циркуляр. Война. Аня в Харбине, венчание. Письмо графа. Обыск, Шпалерная, мировой суд, восемь месяцев, Старая Ладога, княгиня, Гиляровский, свобода. Мельгунов, Сысоев с ножом в переулке. Гривцов. Про то, как я получил показания Лапшина, я сказал коротко: попали в руки.

Беседин слушал, не меняясь в лице, и только под конец начал крутить головой из стороны в сторону, как человек, у которого затекла шея. Наверное, это у него означало сильные эмоции.

— Мда, — сказал он, когда я закончил. — Мда. С ума сойти. Вот это у вас получилось. Сюжет для романа, иначе и не скажешь! Вам непременно надо попросить Гиляровского, чтобы он это написал. Он умеет.

— Не надо пожалуйста.

— Не хотите Гиляровского, могу познакомить с другим кем-нибудь. Кстати, только что виделся с одним. Михаил зовут. Молодой, но прыткий. Напишет о ваших приключениях как надо! Своеобразно, но хорошо. Нервный только какой-то он стал в последнее время, работает целыми днями, ну да ничего. Жена у него