Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

Он встал. Аня встала тоже.

— Отец Феодор. Вы сами что напишете?

— Я уже сказал. Что видел.

В передней Семён подал ему плащ. Отец Феодор надел его, взял портфель, у двери обернулся и коротко поклонился. Дверь закрылась. Семён задвинул засов.

Аня вернулась в гостиную и остановилась у стола.

— Что все это значит, Вадим? — тихо сказала она.

— То, что если два врача пишут, что ты в тот день не понимала, что делаешь, то дальше можно писать что угодно. Что ты и теперь не понимаешь. Что тебе нужен попечитель. Что решать за тебя должен отец.

Она села на подлокотник кресла.

— Значит, теперь я сумасшедшая.

— Теперь ты больная, которую венчали в бреду. Сумасшедшей, наверное, будешь в следующей бумаге. Шучу. Причем неудачно.

— Кто эти эксперты?

— Не знаю. Двое врачей, которых нашел Стахеев и которым заплатил Мельгунов. Как-то так.

Она посмотрела на часы над дверью. Половина первого.

— Ладно, что теперь делать. В три у тебя Беседин.

— Он самый.

— Тогда так. Ты идешь к нему и рассказываешь все, что было сегодня. А я пишу Ольхину. Сейчас, не откладывая.

— Я сам напишу.

— Я тоже это могу сделать. Пусти.

Она уже сидела за моим столом и снимала колпачок с чернильницы.

* * *

Глава 20

Беседин на этот раз сидел без газеты. Пальто он снял и повесил на крючок у окна, из чего я заключил, что разговор будет длинный. Днем в кофейной было люднее: заняты четыре столика, у буфета пересчитывали сдачу.

— Поздравляю, доктор, — сказал он, вставая. — С обеими наградами.

— Спасибо.

Принесли кофе.

— Алексей Сергеевич, сегодня утром у нас был священник. От консистории. Опрашивал Аню и меня о венчании. По распоряжению Синода.

— Ключарев, Знаменской церкви.

Я посмотрел на него.

— Знаю, — сказал Беседин. — И про двух врачей, которые нашли у вашей супруги недостаточность жизненного опыта, тоже знаю. Не смотрите так, это моя работа. Вы пришли рассказать мне о плохих новостях, а у меня для вас хорошие. Редкий случай, между прочим. Обычно наоборот, хехе.

Он отпил кофе, почему-то поморщился и отставил чашку.

— Дело о вашем браке лежит у Победоносцева. Лично. Не в консистории, не у столоначальника, а у обер-прокурора Синода на столе. С Победоносцевым говорили. Не я, разумеется. Говорили люди, которых он слушает. Ага, есть и такие! И он пообещал, что брак незаконным не признает.

— Да⁈

— Именно. Он человек очень своеобразный. Вцепился мертвой хваткой в свои убеждения, а заодно и в страну, и не отпускает ни того, ни другого. Времена меняются. Такие, как он, этого не видят, и от этого хуже всем. Судьбы людей ему почти безразличны, он за веру и за государство. А что государство состоит из людей, для него слишком сложно. — Беседин махнул рукой. — Впрочем, это к вам отношения не имеет. Слово он дал, а слово свое он держит. Это в нем есть.

— Значит, все закончилось?

— Скорее всего. Если только граф не вытащит из рукава что-то совсем уж страшное. Такое, что впечатлит Победоносцева и заставит его встать в принципиальную позицию. Но что он может сделать, я не представляю.

— Спасибо огромное. Просто гора с плеч. Признаться, готовился к долгой битве.

— Не за что. Теперь о Мельгунове, — сказал Беседин. — Он тип, который ничего не боится и очень хочет денег. Ни морали, ни убеждений, ничего. Одна корысть, зато чистая, как медицинский спирт. Он может работать на две враждующие стороны разом, если платят с обеих. Талант, черт побери!

— Мне про него говорили примерно то же самое.

— Помимо всего прочего, он, как выяснилось, предлагал какие-то услуги Гапону. Еще до января. У них не сошлось, насколько нам известно, но почему не сошлось и о чем они торговались, мы не знаем. Пока не знаем.

Батюшки, везде поспел господин Мельгунов.

— И что ему было от него нужно?

— Понятия не имею. Там были деньги, а где деньги, там Мельгунов. Видимо, так.

Беседин посмотрел в окно.

— Он и граф еще что-нибудь наверняка попытаются придумать. Против брака или просто чтобы попортить вам жизнь. Люди такого склада не останавливаются оттого, что проиграли. Но что — я не представляю. По главным фронтам мы отбились.

— Мелочи тоже могут кровь попортить.

— Да, — согласился он. — Но основное, скорее всего — все. Законных козырей у графа, думаю, не осталось.

Он замолчал и повернул чашку на блюдце ручкой к себе. Потом посмотрел на меня.

— Вадим Александрович. Мне нужна ваша помощь.

Ну разумеется. Бесплатно никто ничего не делает, и полковник жандармского корпуса в этом смысле ничем не отличается от других.

И помогать, видимо, придется. Иначе обер-прокурор Синода принесет наш брак в жертву традициям с легкостью. Ему точно не нравится, когда семнадцатилетние девицы бегут от родителей. Разврат, попрание устоев, и что там еще говорят в таких случаях.

Поэтому…

— Чем я могу помочь?

— Мотодзиро Акаси, — сказал он. — Запомните это имя. Японский полковник. До войны сидел здесь, в Петербурге, военным агентом при посольстве. Сейчас в Стокгольме, в той же должности. Занимается тем, что поддерживает всех, кто против российского правительства. Финнов, поляков, наших социалистов, наших бомбистов, кого угодно. Хоть черта лысого. Через него идет огромный поток денег. Цель простая: пока армия воюет с Японией, устроить в тылу побольше беспорядков. Чем больше, тем лучше.

— Ясно.

— Япония — сильный противник. У него много возможностей. Японское правительство не скупится.

Беседин развел руками.

— В принципе, я их понимаю. На их месте я делал бы то же самое. Япония сильный противник. Воюет она с умом. Можно ли было избежать кровопролития, вопрос отдельный, и не ко мне. Теперь у нас то, что есть.

— Я думал, что уехал с войны.

— Увы, она едет следом.

Эту фразу он сказал уже жестко, без каких-то шутливых интонаций.

Мимо окна прошел городовой, остановился, посмотрел на что-то через дорогу и пошел дальше. Беседин задумчиво проводил его взглядом.

— Вам знакомо словосочетание «Полярная звезда»?

— Только как название звезды. Но, похоже, речь сейчас не о ней.

— Совершенно верно. Это петербургская масонская ложа. В ней несколько десятков человек.