Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля

Точно прошло. Карина выдыхает с облегчением.

Женщина сдается, будто сдувается разом – обмякает, горбится, послушно идет за свекровью. В глазах у Асии мрачное торжество:

– Вот оно, наше спасение! Правда ведь, э… как вас там, напомните?

– Ольга Ивановна, – взволнованно отвечает та. У нее вытянутое бледное лицо, неразличимые брови, красный кончик носа. Она то и дело поправляет очки, будто стыдится косящих глаз. Невзрачная, серо-пыльная – ну чем она может помочь?

– Все уже прошло. – Карина медленно поднимается, стараясь не потревожить свое тело. В животе спокойно, только чуть ноет поясница.

– Держись за меня. – Мать снова цепляется за локоть. Асия бросает незнакомке:

– А вы пока сумки наши берите, они тяжелые.

Карину волочат к дому. Ольга Ивановна бредет следом, словно привязанная. Им двоим проще подчиниться, чем спорить, ругаться, сотрясать неподвижный парковый воздух. Карина прислушивается к себе: вздрогнет ли в животе ребенок, не упрется ли пяткой в тонкую кровяную стенку.

Все прошло, прошло. Ложная тревога.

…Равиль сидел перед кроватью, а Карина, кажется, улыбалась ему, хоть в легких и жгло, как от печного дыма. Так пахло в бане: сухим жаром, березовым листом, каплями на белой коже. Равиль то склонялся над Кариной, то исчезал – вместо него оставалась голая табуретка. Выныривала из дыма свекровь, брала тарелочку с горящими травами и окуривала Карину, шептала что-то незнакомое, скомканное, гортанное. Подходила мать, поила Карину подслащенной водой из шприца. Схватки то успокаивались, то снова распалялись в сплошную боль. Карина кричала.

– Равиль приехал? – спрашивала она в горячке, надеясь, что это был не сон.

Никто не отвечал, или она просто не слышала ответов. Лежала то на левом боку, то на спине, пыталась слабо, на подламывающихся руках и ногах, встать на четвереньки. Рвались стоны. Света не было – она не понимала, день сейчас или ночь, слышала только, как всхлипывает мать и звякают кружки на кухне.

Карина не знала, кого носит под сердцем. Они с Равилем решили не узнавать, какого же пола их ребенок. Чаще всего ей снился мальчик, такой же темноволосый и ясноглазый, как Равиль. Снился он ей и сейчас, в бреду: то лежал на подоконнике, завернутый в промасленные желто-серые тряпки, то бегал по комнате большеголовым уродливым младенцем.

Чужая рука лежала у Карины в волосах. Холодная, липкая, словно мертвая. Стряхнуть ее не было сил.

…Первый день прошел спокойно. Мать бегала по комнатам, доставала стерильные инструменты, выглаженные пеленки из простыней и пододеяльников, бутылочки спирта и водки. В спальню принесли фиолетовый мяч-фитбол, нацепили на Карину сорочку, как в роддоме. Ноги лизало сквозняком.

Было страшно.

Схватки казались терпимыми. Карина старалась продышать каждую из них, выгибалась, встав на локти, пела на выдохе. Мать предлагала вызывать скорую помощь – слишком рано началось, но свекровь запретила даже думать об этом:

– На все воля Аллаха, как он скажет – так и будет. Да и потом, у вас же врачиха под боком, я столько деток приняла, не сосчитать. Отставить мне упадничество!

И по-свойски хлопала мать по плечу.

Крутила Карину, то натягивала манжету тонометра, то накладывала пульсоксиметр. С хлопком вскрывались ампулы, Карина едва чувствовала уколы.

– По высшему разряду сделаем, лучше любого роддома, – хвасталась свекровь. Свое платье она повязала светло-бежевым льняным передником и походила теперь на мясника. Темные глаза ее блестели незнакомо, дико. Карина доверяла ей.

Смущало лишь одно.

Тогда, в подъезде, она присела на ступеньки между вторым и третьим этажом – новый спазм оказался сильнее предыдущего. Неизвестность пугала. Да, живот и раньше каменел, выпячивался, больно было вдохнуть, но это…

Вскрики, шорохи, матери тянут Карину в разные стороны, она бормочет сквозь стиснутые зубы:

– Подождите.

– Врача вызвали? – нервно спрашивает Ольга Ивановна. Топчется за плечом, дышит раненой лошадью. Хлопает дверь подъезда, и Карина жадно пьет сквозняки. Поднимается, идет дальше.

Ответа нет.

У дверей Асия мешкает, возится с ключами. Карина вслушивается в далекие шаги. В телефоне есть счетчик схваток, надо найти мобильник, надо позвонить Равилю, надо…

– Заносите! – распоряжается Асия, и Ольга Ивановна заходит первой, ставит сумки на столик в прихожей. Следом Асия заталкивает Карину, потом – ее мать, словно забивает проход человеческими телами. Запирает дверь на замок и цепочку. Поворачивается, ощерив зубы.

– Я мало чем могу помочь. – В голосе Ольги Ивановны слышится слабая улыбка. – У меня ни образования медицинского, ни…

– Зато у меня все есть. – Асия стягивает тяжелое пальто и швыряет ей под ноги. – Раздевайся.

– Ч-что? – Ольга часто моргает, пятится от двери. – Откройте дверь, я прошу вас.

– Албасты! – кричит Асия и двумя руками резко толкает ее в грудь. Опешившая Ольга Ивановна влетает в большую комнату, кажется падает на локти. Грохот, возня, бормотание. Асия заходит следом за ней.

– Не смотри, – говорит Карине мать. – Думай о ребеночке. Думай.

Карине не до того – она сидит в прихожей на полу и держит живот двумя руками. Ей страшно, но хочется верить, что они – и мать, и Асия, и сама Карина – понимают, что делают.

– Включи музыку, – просит она у матери, прежде чем зайти в другую комнату и осторожно опуститься на кровать. Слышно, как мать в коридоре спорит с Асией, как выкрикивает тонким, цыплячьим голосом Ольга Ивановна: «Помогите!» Снова грохот.

Стук по батареям, и Асия почти рычит. Карина зажимает уши.

Думай о ребенке.

К вечеру всё – и стуки, и голоса, и схватки в том числе – затихает. Карина, сжавшись в комок, шепчет:

– Ольга ушла?

– Ушла, ушла, – визгливо успокаивает мать.

Свистит на кухне чайник. Глотку обжигает отваром, в нем привкус полыни и жженых волос. Карина давится. Она слишком глубоко заглядывает в себя, чтобы заметить хоть что-то вокруг.

Карина боится настолько, что не решается даже вставать. Ее осторожно переворачивают с боку на бок, перестилают простыни, подкладывают клеенки. Карина знает, что нужно много спать, она ведь несколько раз подряд прослушивала подкасты для рожениц. Ей нужны силы.

Сна нет. Есть полутемная комната, есть тихий напев из мелкой круглой станции, есть матери, которые сидят по обе стороны кровати и держат Карину за руки, словно в кандалах. Есть черная высокая тень в углу – Карина не присматривается к ней, пьет морс из бутылки с защелкивающейся крышкой. Это от обезвоживания ей мерещится черт-те что, это…

Асия крошит ей на волосы пучки сухой травы, раскладывает в изголовье гребни, иглы и ножницы. Ее никто не останавливает – боятся за ребенка так сильно, что готовы верить. Во что угодно.

Даже в албасты.

Карина прежде