Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля

Суетятся люди, исчезает среди синих латексных перчаток младенец. Карину переваливают на плед, выносят на улицу. Судачат соседи, выглядывают с балконов. Карина улыбается им.

От свежего воздуха прошедшие дни кажутся ей неправдой.

Ее обмывают от крови, накрывают будто фольгой. Везут с мигалками, задают вопросы, которых Карина не слышит. Молчит. Ей дают баллон с кислородом, маска липнет к лицу. Сыплются с Карины волосы, словно она вырвала их в бреду. Фельдшер держит ребенка перед собой, проверяет дыхание, поправляет капельницу. Сын, Каринин сын, тоже молчит. Слабенький.

– Кастрировать таких надо, – шипит будто издалека. – Рожают они дома, мать твою. Доулы, практики, херактики! Всех под суд вас. Два трупа, если не довезем… мне башку оторвут.

Довозят, конечно же. Перед роддомом виднеется заросший плесневелый фонтан, до того огромный, словно пруд. Карина задерживает на нем взгляд.

Сына забирают в реанимацию, Карину поднимают на осмотр. От ее голой груди пахнет чабрецом и чистотелом. Куда-то исчезают и мать, и Асия – Карина найдет их позже, когда поспит. Ей нужен сон, нужен отдых.

Главное – узнать, что там с ребенком.

Албасты. Эти склизкие пальцы в волосах, длинные груди, эти пучки волос и сгнившие ноздри… Этого не могло быть на самом деле. Суетятся медсестры, колют ей что-то, становится легче дышать. Карина просит прощения.

– Полосы откуда? – сухо спрашивают из-под маски.

– Плетка.

Больше вопросов не задают. В стерильной чистоте больницы, в громыхающих о лоток инструментах Карине слышится далекий отзвук сумасшествия. Она была в лихорадке, она помутилась головой.

Приходят из реанимации, говорят, что сын дышит сам, слабый пока, будут наблюдать. Стабильно тяжелый, но выкарабкается, выживет. Все у них с сыном будет хорошо.

Надо бы найти телефон, написать Равилю, что он стал папой… Сфотографировать себя: будет потом сыну показывать, как выглядела мама в день его рождения. И для соцсетей, конечно.

Разве могут уживаться соцсети и албасты?..

Карину обкалывают лидокаином, зашивают, говорят, что надо дождаться последа. Поднимают выше, в теплую узкую комнату. Переливают кровь, питают физраствором, вкалывают кровоостанавливающее. Постельное белье протертое, но очень мягкое, пахнет горячим воздухом. Фитбол, две кровати и бледная девушка с косой, которая пытается не кричать в схватку, – вот и вся обстановка. Карина улыбается: ты справишься, справишься. Я ведь справилась.

– У кого рожала? – спрашивает незнакомка, глядя на простыню под Кариной, которая быстро напитывается кровью.

– У албасты.

Девушка кивает – у нее новая схватка, и ей не до расспросов. Карина едва чувствует губы и кончики пальцев. Как-то пусто думает о том, что ей нельзя тут быть, она же видела албасты своими глазами. Ее надо бы, как Ольгу Ивановну, привязать к кровати и оставить одну, ей нельзя, нельзя лежать в роддоме…

Как хорошо, что это – только бред.

– Дыши, дыши, – шепчет Карина и прикрывает глаза. – Дыши.

Распахивается дверь и входит медсестра – такая высокая, что бьется головой о косяк. Карина слышит тихий отчетливый звук. Соседка молчит, покачивается, от нее волнами расходится воздух. Карина приоткрывает один глаз.

Албасты стоит на фоне холодно-белого кафеля и улыбается сыто, с удовольствием. Грохот – это соседка закатилась под кровать, свернулась кровяным комочком, заскулила. Карина смотрит албасты в пустые безжизненные глаза.

Голая фигура делает к Карине шаг.

– Помогите! – шепотом просит Карина. Не для себя – для соседки.

Переворачивается набок и закрывает глаза. Если поспать, то все пройдет. Если надеяться.

Плечо прижигает холодом.

Все пройдет, если только забыть.

Ушша

Ольга Цветкова, Денис Приемышев

– Дура, гадина! Тварь!

Янка только хихикнула – ужас как смешно мечутся на студеном ноябрьском ветру Руськины неровные космы. Ой, подумаешь, немного подшутила! Не околеет, если и без шапки чутка постоит. А ушанка и правда новенькая, где это его мамка разжилась?

Рука уже устала держать шапку высоко над головой, чтоб Руська не достал, но отдавать пока не хотелось. Весело же! Вон как он кипятится.

– От Ельги влетит, – шепнула Мелкая, натягивая на покрасневший нос край пухового платка.

Да уж, окажись тут старшая сестра, мигом бы по шее надавала. Но Ельга за водой ушла, нескоро вернется. А Янка к тому времени поиграется да отдаст. Наверное.

– А ну верни! А то…

– А то что? – вкрадчиво спросила Янка. Мелкая громко хрустнула леденцом.

Руська насупился, задрал рукава старого тулупа, будто и вправду собрался врезать. На левом запястье – багровые полосы.

– Опять мамка не в духе была? – хихикнула Янка.

Руськино лицо аж пятнами пошло – ага, задело, значит! Сейчас точно кинется, придется или шапку отдавать, или всерьез подраться. А уж за синяки Ельга точно без обеда оставит. А то и без ужина!

– Мелочь, драпаем!

Янка схватила Мелкую за руку, подмышкой зажала шапку. Бросилась по еще свежему первому снегу на деревенской улице. Из-за забора залаял соседский Пират, рванувшись на длинной цепи. Вот псина злопамятная, никак не забудет, как Янка его летом дразнила. Завернули за дом бабки Уланы, остановились перевести дух.

Руська хоть и был ее младше, но он мальчишка, наверняка бы догнал, тем более Мелкая еле плетется. Зато у них-то ладные валенки на ногах, а у него – обноски с отцовской ноги. Ходит – и то запинается.

Оглянулись, нагоняет уже! Снова кинулись бежать, успевая ушанкой помахивать. Вот уж деревенская окраина. И вдруг – впереди по дороге Ельга бочку с водой катит. Если с чужой шапкой увидит… Она, конечно, не такая умная, как Янка, но в таких делах сразу смекает, что к чему. Нельзя ей на глаза попасться! И назад не побежишь, там Руська пыхтит, вся рожа красная – то ли от холода, то ли от злости.

Янка бросилась прямо через луг, где снега по щиколотку намело, даже не думая, куда ее несет. Бежала, бежала, перескакивая через обледенелые кочки, пока не поняла, что Мелкая тянет за рукав, упирается.

– Да чего тебе?! – Янка дернула руку сестры, а потом подняла голову…

Ой. В азарте и не заметила, не подумала совсем, куда бежит. А вот теперь впереди – он. Лес, куда ходу нет. Возле первых деревьев снег почти стаял, будто там, за стройными стволами, – тепло. Чаща манит сладкими песнями, красивыми огоньками – все в деревне знали, что это чудища так добычу зазывают. Разве что дурак в этот лес сунется. А Янка уж точно не дура.

Но и обратно бежать… Руська, хоть и отставал поначалу, сейчас почти нагнал. Одна нога босая, видно в сугробе обувку потерял. Злющий, глотку дерет, чтоб шапку вернула.

Янке больно не хотелось просто так