Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля

– Слишком мало, – тот же скрипучий голос.

Карина поворачивается к нему лицом, шепчет:

– Хоть ты помоги, пожалуйста! Видишь же, что они с ума сошли, мы не выживем с ребенком… Позови кого-нибудь.

Темнота улыбается желтыми зубами.

Вздрагивает мать:

– Ты кому это говоришь?!

Рука, бетонно-тяжелая, с трудом поднимается над простыней. Бедра у Карины в крови, темно-бордовой, свернувшейся, рука тоже вымазана. Карина слабо тычет в угол.

– Там. Вон. Она.

– Там ничего нет…

– Явилась, – шепчет Асия. – Убирайся вон!

– Я подожду. – Это старуха, и Карина наконец-то видит ее перед собой. Не мираж, не головокружение – бабка. Она голая и серая, тощая, с длинными руками. Волосы желтые, будто обожженные, груди висячие, одна заброшена за плечо. Сплошная морщинистая кожа. Бабка щерится беззубым ртом.

Албасты.

Она пришла за Кариной. За легкими и печенью.

За ребенком.

– Ты должна прогнать ее и только потом родить. – Асия встряхивает Карину за плечи. – Мы тут, мы будем с тобой.

Албасты не шевелится, не говорит, она будто нарисована огарком. Мать в углу всхлипывает и крестится, албасты не замечает ее жеста. Кажется, никто, кроме Карины, не видит этого тошнотворного зрелища.

Албасты облизывается. Смотрит на Каринин живот.

– Уходи! – кричит Асия и брызгает на Карину кипятком.

Ребенок идет тяжело, туго. Комнату заволакивает не дымом уже, гарью – плавится салфетка на комоде, и мать накрывает ее полотенцем, бьет огонь руками. Асия сыплет Карине в глаза золу, укладывает перья между ног, и Карина прижимает их будто бы к нерожденному своему ребенку.

Она видела его вспышкой – скрученного и тонкого, цвета глубокого угольного разреза. Мертво-красные глаза, пустота в лице – ни эмоции. Он полз к ней, подтягивался ручонками. Карина стряхивала его с себя – нет, нет!

Эта тварь зачаровывает ее, насылает всякое. У нее обычный здоровый ребенок, по УЗИ и скринингам все было хорошо. Он пинается, он икает в животе. Столько месяцев… Он не может быть этой обожженной тварью.

Даже думать больно, мысли проваливаются куда-то в низ живота и тянут горячими камнями.

– Уходи! – кричит Асия и стегает Карину черным гибким росчерком. – Уходи!

Албасты больше нет в углу.

– Уш… – шепчет Карина, чувствуя, как лопаются губы. – Ушла…

– Ненадолго. – В комнате жарко, Асия вытирает лоб, руки, промакивает Карине глаза. – Потуги! Надо торопиться.

Карина кивает и плачет без слез, давится. Мать сидит в изголовье и держит ее в объятиях, как ребенка, слегка покачивает. Глухой стук по батарее отмеряет время, которое осталось Карине и ее ребенку.

– У нас в пригороде раньше дед жил, – торопливо объясняет Асия. Она зажгла тусклую лампу на столе, но и этого достаточно, чтобы морок рассеялся. Что происходит?.. Карина рожает, роды идут тяжело. Нужна помощь.

Нужно побороть албасты.

– Он только войдет к роженице, стеганет по воздуху – албасты и след простыл. – Асия плевала словами и мазала Каринины волосы пахучей жижей, мать быстро и коротко кивала на каждый звук. – Я не такая сильная, как он. Но мы победим, наш внук, только наш.

– Да… – Мать, кажется, плачет. – Почему именно с нами это, чем же мы…

– Потому что жить надо по правилам. – Асия мечется из угла в угол, шуршит пакетами, что-то сухо ломается у нее в руках. – Моя вина. Я недоглядела.

– Хватит вам. Кто же знал…

Слышен тихий писк приборов, от капельницы пульсирует рука, и Карине кажется, что ребенок намертво застрял внутри. Она запрокидывает голову и смотрит в потолок, в левый угол – там, подобрав под себя ноги, сидит тощая албасты. Ждет.

Изо рта у нее свисает синий язык. Карина не отрывает от него взгляда.

Ее водят по комнатам. Она падает, сбивает колени о паркет, кричит птицей. Асия читает заговоры, плещет водой. Откуда-то выныривает плеть из тонкой лозы, бьет Карину по бедрам, хлещет по стенам, со свистом рассекает воздух. Карина лежит на матери, с другой стороны ее придерживает албасты. У нее гнилое бледно-желтое лицо, груди шлепают по животу. Она движется без звука, не шевелит ногами, но она повсюду. Она встает перед Кариной, опрокидывается ничком и тянет ее за ноги.

Она рвется вперед, и Карина замечает, что на спине у нее совсем нет кожи, только сочащиеся алой кровью пустоты.

Карина шепчет, и Асия победоносно вскидывает руки:

– Видишь, я же говорила тебе, говорила! Я показать могу, у меня от бабки книга осталась, шурале, албасты… Уходи! Верни нам ребенка!

Албасты сидит на кухне у батареи. Улыбается, расчесывает себе ноги. Карина чувствует давление, ее распирает изнутри, снова идет ребенок. Боль нестерпима, нет сил даже кричать. Она рвет из руки капельницу, падает на колени, на четвереньки.

– Она в углу. – Карина не говорит, думает. Мать вкладывает ей в руку мелкий острый нож.

Хлещет плетка, дерево, свист. Карина проваливается в черноту, но тужится. Кричит мать, подставляет то миску, то тазик.

– Пеленку! – кричит Асия и снова бьет воздух.

Албасты больше не улыбается, кричит беззубо раззявленным ртом. За окном черно, и черно на кухне, и Карину рвет этой чернотой, но она чувствует, как та выходит сгустками, как что-то прорывается и течет вниз, с горы, смешивается с родниковой водой, окропляет холодные валуны.

Крик. Детский крик, истошный и долгожданный.

Карина падает вперед, чтобы не задавить ребенка. Выбрасывает руку с ножом, напарывается на живую – живую ли? – плоть. Пугается, что это Асия, но страх смывает волной. Пусто. Внутри так пусто, так тихо. Разносится в голове пение на чужом языке.

В углу никого нет. Размазаны отпечатки когтистых рук – кровью ли, сажей, сырой землей. Прогнали. Они прогнали эту тварь, она не выпотрошит Карину, не заберет ее ребенка.

Кажется, мать валится в проходе, зажимает пеленки в руках. Кто-то настойчиво колотит во входную дверь, дрожит пол, съеживается на нем Карина. Истошно молит о помощи запертая Ольга Ивановна.

– Справились, девочка ты моя, мой ты… – Асия захлебывается пением и проворно заворачивает ребенка в ткань, вытирает кровавые потеки с его лица. Кладет на пуповину тускло блестящую монету и обрезает пульсацию ножницами, от которых пахнет водкой.

– Сыночек, Карина. Ты молодец… Байлыҡ!

Карина больше не уходит – она здесь, она навсегда теперь здесь. Слабость выкручивает суставы, из тела толчками льется жар. Кухня залита красным. Ползет мать, и Асия показывает ей сморщенное личико. Кладет мальчика Карине на грудь.

– Я ведь говорила вам…

Выламывают дверь – наверное, это соседи устали от криков. Ольгу Ивановну распутывают – она все это время просидела привязанной к железной кровати. Она худая и белая, вся трясется, Карине ее жаль. Ничем она им