Беглый в Гаване 5 - Азк

«Друг» говорил:

«Этот порядок надо не ломать — а обойти. Как воду в горном русле.»

Генерал только кивнул:

— Начинайте.

В 07:23 внутренняя линия NSW коротко пикнула. Дежурный техник — худой, круглолицый, с очками на резинке — поднял трубку.

— *Ja?* Верфь NSW, док номер четыре…

Голос на другом конце был идеально сухой:

— Freigabe Prozedur Sieben-B (Разрешение на Процедуру 7-Б)

Техник мгновенно вытянулся. 7-Б означала одно: закрыть доковые ворота и перевести лодку в режим внутренней инспекции.

Но он не знал двух вещей: вся цепочка команд — подлинная. Коды — подлинные. Номер линии — подлинный. Имя дежурного офицера — подлинное.

Но звонок шёл… через «мертвый» спутник NOAA-12, который четыре часа назад реанимировал «Помощник», подменив его телеметрию более «правильной».

Генерал смотрел на бегущие строки команд на экране нейросети:

— Ну что, Костя. Первый камешек упал.

Я кивнул:

— Сейчас покатятся остальные.

В 07:41 в доке появился офицер безопасности NSW — коренастый мужчина в темно-синей форме,

пахнущий табаком и холодным кофе. Он держал в руках распечатку. На бумаге стоял логотип НАТО. Франкфуртский штаб. Секретный индекс. Подпись — *Kpt.z. S. Friedemann Voss.*

Только одно но: Фосс был на тот момент в отпуске в Испании.

Но распечатка была настоящей. Потому что «Помощник» зашёл в сервер НАТО через уязвимость протокола X.25, использовав старые архивы бог знает каких времен, и отправил документ через настоящий канал связи. То есть — даже само НАТО бы не сразу поняло, что приказ не их.

Офицер без тени сомнений сказал:

— Приступаем. Все посторонние должны покинуть док. Только техника безопасности остаётся.

Техники переглянулись — но покорились. Немцы к приказам в форме относятся как к законам природы.

Двери дока закрылись. Снаружи док выглядел так, будто в нём проводилась обычная инспекция.

Никто не насторожился.

Как только двери закрылись, «Друг» дал короткое:

«Переходим к фазе два.»

Сверху, из стыков вентиляции, начали спускаться три «Птички». Медленно и тихо. Их задача была не в том, чтобы кого-то подслушивать. А в том, чтобы сбросить микроблоки-контакторы на главном пульте дока. Эти блоки: перехватывали команды, заменяли их «мягкими» командами «Помощника», исключали любую возможность сообщить наверх о странностях. «Птичка-27» закрепила первый блок под панелью давления. «Птичка-25» — под системой индикации балластных цистерн. «Птичка-31» — на контактной группе аварийного оповещения.

Через двадцать секунд «Друг» сказал:

«Док в полностью автономном режиме. Ни одна кнопка не делает того, что на ней написано.»

Генерал тихо хмыкнул:

— Вот это я понимаю — цифровая оккупация.

Офицер безопасности подошёл к терминалу, выбрал из меню пункт «Ballast Feinjustierung»(Точная регулировка балласта) — и нажал Enter.

Он услышал привычный щелчок клапанов… Но на самом деле выполнялась команда «Друга»:

корпус TR-1700 поднялся только на 3 сантиметра и строго в сторону световой панели, где сидела «Птичка-24». Это нужно было для главного шага.

Генерал тихо произнёс:

— Сейчас.

Птичка-24 спикировала вниз, остановившись за миллиметр от поверхности люка. Манипулятор вынул второй маяк — тот, что работал как точка входа для будущей подмены телеметрии.

Он был шириной всего 6 миллиметров и толщиной 14 микрон. И лёг в паз идеально.

Теперь уже техник подошёл к терминалу. Система запросила код. Он вбил:

KDS-17/09-AZB

Код был действительный. Он просто… не должен был срабатывать в этом месяце. Этот код был на случай проверки вибрационной линейки корпуса TR-1700 и планировался на июнь. Но техника не удивило: приказы НАТО он не обсуждал. Экран моргнул. На него вывелась строка:

«Inspektion freigegeben. Sichtkontakt mit Besatzung erforderlich nicht.» (Осмотр разрешен. Визуальный контакт с экипажем не требуется.)

Техник пожал плечами — и нажал кнопку. В этот момент TR-1700 впервые официально перешла в режим, который доступен только экипажу подлодок — режим запроса тестовой телеметрии.

Только выполняла этот запрос не лодка. А наша «Джульетта», через «Птичек», через маяки, спутник. Через нас.

Генерал выдохнул:

— Всё.

Они считают TR-1700 «живой» и «исправной». При желании мы можем хоть завтра вывести её из дока, и вся документация скажет: «Всё по инструкции».

Я сказал то, что висело в воздухе:

— Мы дали ей первую ложную подпись.

Это как выдать паспорт новорождённому, которого никто не видел.

Филипп Иванович посмотрел на мигающие индикаторы на голографическом экране:

— Теперь у нас не просто маяки. У нас — доступ к голосу лодки.

«Друг» подтвердил:

«Процедура подмены завершена. TR-1700 официально „здоровая“ и „в строю“. Следующая фаза — её освобождение».

* * *

Группа советских медиков прилетела не парадно — никакого правительственного борта, обычный «Ан» с облезшей полосой «Аэрофлота» на фюзеляже. Утреннее солнце над «Хосе Марти» ещё не успело превратиться в паяльник, но бетон уже отдавал жаром через подошвы. Из брюха самолёта по наклонному трапу сползали ящики с маркировкой «медоборудование» и аккуратные алюминиевые контейнеры с красными наклейками «+4 °C».

Пахло керосином, влажным бетоном и йодом — наши кубинские санинструкторы не удержались, заранее протёрли каталку спиртом.

— Встречаем будущее, — пробормотал генерал, щурясь. — Голубая кровь…

Из самолёта первым вышел невысокий, сухой мужчина в светло-сером костюме, без погон, но с той самой осанкой, которую годами выпрямляют в военных гарнизонах. Очки в тонкой оправе, папка под мышкой.

— Профессор Сафронов, — представил его подполковник медслужбы, который прилетел вместе с ними. — Руководитель группы по перфторуглеродным эмульсиям. Москва, Институт биофизики.

За ним показались ещё двое в белых халатах поверх гражданской одежды, техник с коробкой датчиков и молодая женщина-анестезиолог. У всех — одинаковые дорожные сумки, у лабораторных ящиков — толстые ремни и металлические замки.

«Подтверждаю, — отозвался у меня в голове „Друг“. — СССР с конца семидесятых активно экспериментировал с перфторуглеродными кровезаменителями. Шифр „Перфторан“ уже мелькал в закрытых публикациях.»

Мы встретились у подножия трапа. Кубинский замминистра здравоохранения, в белоснежной рубашке и с потной шеей, разрывался между протокольной улыбкой и реальной озабоченностью — больницам нужны были не новые слова, а новые литры.

— Товарищ профессор, — сказал генерал, пожимая руку Сафронову, — добро пожаловать туда, где ваша наука очень быстро станет практикой. Это доктор Борисенок, наш… — он на секунду подбирал формулировку, — спец по железкам и головам.

— Рад знакомству, — кивнул Сафронов. В рукопожатии было много упрямства и мало лишних эмоций. — У нас с собой опытные партии эмульсии, газоанализаторы, часть лаборатории. Остальное вы обещали предоставить тут на месте.

— Корпус клиники уже подготовили, — вмешался кубинец. — Отдельный блок, автономная электролиния. Сначала вы будете работать на наших — раненых, тяжёлых, потом, если Фидель скажет «да», думать о