Беглый в Гаване 5 - Азк

Где-то на краю поля на сильном испанском ругнулся механик — старая пожарная машина не завелась с первого раза. Мы двинулись к ожидающему нас автобусу.

«Мюллер подтвердил перевод первой суммы, — напомнил „Друг“. — Фонд „Долголетие“ провёл оплату части оборудования через швейцарский траст. Официально — „поддержка совместных исследований в области интенсивной терапии“.»

— Профессор, — сказал я уже по дороге, — ваш «Перфторан» для внутреннего пользования или вы всерьёз смотрите на мировой рынок?

Сафронов посмотрел в окно, на пальмы за бетонным забором.

— Для начала — чтобы наши мальчишки возвращались из войн живыми, — тихо ответил он. — А что будет потом… зависит от того, как быстро ваши и наши секретчики решат, что этим нельзя делиться. В Штатах свои перфторуглеродные штуки тоже гоняют, у них был Fluosol, но дальше экспериментальных партий далеко не ушли. Мы попробуем пойти чуть дальше.

— А мы попробуем сделать вид, что никуда не ходили, — усмехнулся генерал.

Автобус дёрнулся и покатил по взлётке, и мне вдруг стало очень ясно: то, что сейчас едва умещается в этих алюминиевых контейнерах, через пару лет может стоить дороже любого груза Камило.

* * *

Им выделили отдельный корпус старой клиники, бывший когда-то санаторием для офицеров. Белая плитка, высокие потолки, сквозняки из распахнутых окон. Пахло хлоркой, карболкой и тростниковой патокой — где-то неподалёку варили сироп для больничной кухни.

В одном крыле разместили лабораторию: холодильники с шипением компрессоров, центрифуги, газоанализаторы, стойки с прозрачными бутылками, в которых плескалась странная, молочно-белая жидкость.

— Не очень похоже на кровь, да? — заметил Сафронов, поймав мой взгляд. — Но кислород возить умеет лучше, чем ваши эритроциты. Перфторуглероды — упрямая вещь. Ничего не боятся, кроме плохой эмульсии.

Он поднял одну бутылку, свет лампы прошёл сквозь стекло и поймал микропузырьки.

«Перфторуглеродная эмульсия, — комментировал „Друг“. — Растворённго кислорода в несколько раз выше, чем в плазме. При правильном использовании можно выдерживать гипоксию, massive blood loss. Риски: нагрузка на печень, ретикулоэндотелиальную систему, возможные иммунные реакции.»

— В Союзе вы уже пробовали на живых? — спросил я.

— В восьмидесятом, — ответил Сафронов. — Несколько операций в Боткинской, клинические испытания, собаки, свиньи, потом люди. У нас шутят, что это «кровь для тех, кому не повезло попасть под обломки социализма». Но в тех случаях, когда человек должен был умереть на столе, он вставал. Иногда — через неделю, иногда — через месяц. Но вставал.

Он поставил бутылку на место.

— Куба для нас — и шанс, и риск, — добавил он. — Здесь много реальных травм и мало запасов донорской крови. Если получится — это будет их и наш прорыв.

«И наш, — аккуратно вставил 'Друг».

* * *

Первый шанс не заставил себя ждать. Это даже не был бой — обычная портовая рутина. Ночью в гавани буксир толкнул баржу чуть не под тем углом, не тем ходом. Железо стукнулось о железо, люди — о переборки. Несколько рабочих оказались придавлены грузом, двое кубинских матросов — в воде, удар грудной клеткой о борт, плюс холодный шок. Всё — меньше чем за одну минуту.

К утру к воротам клиники одновременно подъехали две машины «скорой», армейский «ГАЗик» и потрёпанный грузовичок, где вместо носилок были двери, снятые с сарая.

— Множественные травмы, — быстро тараторил младший врач приёмного. — Кровопотеря, переломы, один — тяжёлый ожог от парового выброса, двое — баротравма и гипоксия в воде. Кровь — ноль восьмой, в банке — два пакета. Этого хватит на одного, максимум двух.

Я уже привык к тому, что кровь на Кубе — дефицит, но тут цифры ложились слишком просто: людей больше, чем донорских литров.

Профессор появился в дверях приёмного, будто его туда поставил режиссёр.

— Сколько у нас времени на размышления? — сухо спросил он у Альвареса, который уже рычал приказы медсёстрам.

— На двоих — час, — ответил тот. — Остальные… если не сделать чудо — уйдут.

Он посмотрел на меня. В его взгляде было и разрешение, и вопрос.

— Готовы? — спросил он, уже стоял у каталок, взгляд упрямый. И сам же себе ответил:

— Теоретически мы готовы, — сказал он. — Практически… у нас не было времени пройти все ваши комиссии. Но если вы хотите, чтобы эти люди жили…

Альварес выдохнул:

— Давайте сделаем так: сначала — спасаем, — сказал он. — Потом будем писать бумаги. Если выживут — я лично подпишу всё, что надо. Если нет — скажем, что делали всё возможное. Доктор, вы с ними?

Я кивнул. Внутри всё и так уже решилось.

* * *

Операционная быстро превратилась в поле боя. Хирурги матерились на двух языках одновременно, анестезиолог ловко переключала капельницы. Металл столов был тёплым от тел. Пахло кровью, йодом, гарью и морем — один из матросов ещё недавно наглотался трюмной воды.

Первого мы взяли молодого портового рабочего — лет двадцать пять, не больше. Сильно разорвана бедренная артерия, давление почти ноль, кожа — серо-жёлтая.

— Если пойдём по старой схеме — не доживёт до первой упаковки, — бросил Сафронов. — Готовьте перфторан.

Белая эмульсия в прозрачном пакете выглядела странно. Не плазма, не физраствор — что-то между молоком и бензином. Холодная на ощупь.

«Температура — четыре градуса, — отметил „Друг“. — Рекомендую подогреть до двадцати, чтобы не добавлять холодовой стресс.»

Мы быстро прокляли его осторожность, но успели — пакет прогнали через водяную баню. Вену нашли с третьей попытки — сосуды опали, кровь еле шла.

— Пошёл, — сказала анестезиолог, когда капли белёсой жидкости побежали по трубке.

Я смотрел на монитор, где линия пульса едва-едва держалась. «Друг» фиксировал всё: сатурацию, давление, хвосты электрокардиограммы.

«Через три — пять минут ожидается рост парциального давления кислорода, — комментировал он. — Если лёгкие ещё хоть как-то работают, перфторуглероды подтянут транспортировку.»

Минуты в операционной всегда тянутся медленнее. Сначала ничего не менялось. Потом чуть дрогнула цифра пульса — с сорока до пятидесяти. Линия сатурации, словно передумав падать, чуть полезла вверх.

— Видишь? — тихо сказал Сафронов. — У него сейчас, считай, нет своей крови — истек, но кислород пошёл.

Я посмотрел на лицо парня. Губы ещё были синеватыми, но щёки перестали быть восковыми. Появился легчайший розовый оттенок, как будто кто-то подкрутил яркость.

«Уровень кислород в артериальной крови растёт, — подтвердил „Друг“. — Несмотря на низкий гематокрит. Перфторуглероды делают своё дело. Но печень и селезёнка потом скажут нам „большое спасибо“.»

— Гнать дальше? — спросила анестезиолог.

— Ещё половину пакета, — решил Сафронов. — Потом крови от банка — сколько дадут. Мы не заменяем организм, мы даём ему время.

* * *

Следующего — матроса с баротравмой и ожогами — взяли параллельно. Там всё было хуже: лёгкие забиты жидкостью, ребра