Преданная. Хозяйка заброшенной усадьбы - Кира Лин

прерывисто выдыхая. Пол дрожит под ногами. Из узоров дорогого паркета выскальзывают тонкие угольно-чёрные щупальца, извиваются, пытаясь коснуться моих ступней. Они не хватают, нет — лишь касаются, замирают на миг, словно пробуя на вкус.

Я нервно облизываю губы и иду дальше. В холле пахнет пряностями, но запах странный — сладковато-тухлый, как у плодов, начавших гнить изнутри. На стенах висят портреты, их лица покрыты тончайшей сетью трещин, но глаза… Глаза следят. Даже когда я сворачиваю в сторону гостиной, их взгляды преследуют меня.

Дом подсказывает путь. Он шепчет. Зовёт.

Тьфу ты! Понесло же меня…. Нет, чтобы дракона дождаться. Нет, решила погеройствовать!

Гостиную заливает колеблющийся свет — он мерцает, словно живёт по своим собственным законам. В центре, под массивной люстрой, стоит черно-красное кресло с высокой спинкой, напоминающее трон.

В нём сидит… Чарли. Но от человека в Хоупсе мало что осталось.

Белки его глаз — чёрные, как обсидиан, зрачки в них тонут. Под тонкой светлой кожей, похожей на старую бумагу, чернеют тонкие паутинки вен. Тусклые светлые волосы как молочные водоросли, шевелятся вокруг головы, словно их колышет поток воздуха, но в комнате ни малейшего дуновения.

Зрелище поистине пугающее.

— Ты пришла-а-а… — его голос растягивается, будто не сам он говорит, а дом шепчет мне его губами.

Морщу непонимающе лоб и таращусь на него.

Брррр!

Останавливаюсь перед креслом, сдерживая отвращение, которое накатывает волной. Чарли улыбается — слишком широко, слишком неестественно. В его глазах полыхает мрак, живой, тягучий. Засасывающий сознание.

— Ты… — начинаю я, но мой голос вдруг эхом разносится по дому, насмешливо вторя мне. — Что ты такое?

Чудище в обличии Чарли склоняет голову к плечу, сжимая пальцами резные подлокотники кресла, и снисходительно улыбается.

— То, благодаря чему на протяжении сотен лет существует Воронья Тень, — от звука его голоса мурашки кожу скребут.

Не удерживаюсь и передергиваю плечами.

— Твой ответ нисколько не проясняет ситуацию. Да и плевать, кем бы ты ни был — это ты погубил деревню. Чего присосался к ней? Других лакомых мест не нашлось? Почему из-за тебя люди должны страдать?

Чарли лениво приподнимает бровь, откидываясь на спинку кресла. Его волосы продолжают парить в воздухе, дрожащими белыми лентами обрамляя голову.

— О, Белинда, милая, — мурлычет он, поднимая руку, и я вижу, как длинные, почти когтистые пальцы перебирают в воздухе. — Ты всё ещё веришь в глупые сказки о добре и зле?

Сжимаю кулаки и раздраженно закатываю глаза.

— Урожай сгнил, поля стали бесплодными, лес умирает, дома разваливаются, а люди… — я делаю шаг ближе, чувствуя, как пол под ногами снова содрогается, — люди болеют, умирают, а ты сидишь здесь, среди золота и еды, как король, окружённый собственным разложением. В конце концов, дом тебя сожрет, Чарли.

Он улыбается шире, и в пугающей черноте его глаз мелькает насмешка.

— Я есть деревня, Белинда, — его голос становится глубже, насыщеннее, словно сливаясь с самим домом. — Всё это — моё. Я питаюсь этим местом так же, как оно питается мной. Деревня гниёт, потому что её силы нужны мне.

— Ты высасываешь её, убиваешь! — скриплю беспомощно зубами.

— Я живу, — раскатисто смеётся монстр в обличии Хоупса, запрокидывая голову назад. Его голос разносится по комнате, отдаётся в стенах, в воздухе. — И знаешь, что самое забавное? Ты могла бы быть частью этого. Ты могла бы жить в достатке, Белинда. Вместе мы бы сделали так, чтобы деревня процветала, чтобы у жителей было всё… в обмен на магию жизни. Крошечную плату за вечное процветание.

— Ты хотел, чтобы я стала таким же чудовищем, как ты?! — от его заявления у меня челюсть отваливается.

— Ты уже чудовище, Белинда. Только ты предпочитаешь притворяться, что твоя совесть чище моей.

Вены на руках горят от злости. В груди пылает ярость.

— Ничего подобного! Что за бред?! Я помогаю людям! А ты их губишь.

— Помнишь, как твой отец боялся меня? — пропускает мимо ушей мою реплику и разглядывает свои жуткие ногти с задумчивым видом. — Он сопротивлялся хвори до последнего, знал, откуда она взялась, а побороть не мог, — пренебрежительно хмыкает и роняет руку на подлокотник. Поворачивает голову и впивается в меня взглядом черных глаз. — А когда я попросил у него твоей руки, бросил попытки помочь деревне, схватил тебя и увез. Бросил людей умирать ради одной твоей жизни. Не геройский поступок, верно? Но я его понимаю. Он знал, что вместе мы способны поглотить целый мир, подчинить его себе и править вечно.

Морщусь и прочищаю горло. Ну и самомнение у этого персонажа!

— Думаешь, ты никому не по зубам? И этот дом, — обвожу рукой комнату. — Ты часть него, Чарли. Не станет дома — не станет тебя. Рано или поздно кто-нибудь пришел бы и выжег это место дотла.

Он запрокидывает голову и раскатисто смеется, от звука его голоса шевелятся волосы на затылке.

— Это невозможно, Белинда!

— Возможно. И я не Белинда. С радостью надеру тебе задницу, ненасытный ублюдок!

Я отворачиваюсь и направляюсь к камину. На подставке для дров лежит кочерга — тяжёлая, увесистая. Хватаю её, чувствуя, как металл холодит ладонь, и резко оборачиваюсь.

— Проверим, права я или нет?

Чарли молча смотрит, его улыбка чуть дрожит в уголках губ.

Я усмехаюсь и замахиваюсь, с силой ударяю кочергой по кофейному столику. Столешница разлетается в щепки с глухим стуком, и в тот же миг дом… воет.

Он не просто скрипит или содрогается — он издаёт низкий протяжный стон, словно живое существо, которому вонзили нож в бок.

Я сжимаю кочергу крепче.

— Белинда… — голос Чарли чуть меняется, становится жёстче.

Но я уже не слушаю.

Бросаюсь к ближайшей стене, на которой висят картины. Резкий удар — и одна из них падает, рама ломается пополам. Дом снова содрогается, издавая гулкий вой, как раненый зверь.

Я сшибаю бюсты с каминной полки — они падают, разбиваются, и в тот же миг из стен доносится протяжный сдавленный стон.

— Так ты действительно живой… Смотри, как интересно получается!.

Трещины, похожие на чёрные молнии, начинают расползаться по потолку.

— Белинда, хватит.

— О, нет, Чарли. Я только начала!

Чарли вскакивает с кресла, его движения плавны, но за ними скрывается резкость, будто в нём живет что-то чуждое человеческому телу. Так оно и есть. Его рука взмывает в воздух — резкое, хлесткое движение, как удар плетью — и в тот же миг пол подо мной раскалывается.

Из чёрных трещин, рассекающих древесину, вырываются тёмные, блестящие, как смола, щупальца. Они растут, скручиваются, извиваются, как змеи, прежде чем обрушиться на меня всей своей массой.

Я