Громовка - Алим Онербекович Тыналин

Это правда? Громов, я не из любопытства спрашиваю. У нас в мастерской абразивная пыль, в литейке формовочная смесь, в курилке я уж не говорю. Если у вас слабые легкие, через год кашлять будете на всю общагу, а через два обходной лист в руки и до свидания. Я не запугиваю, а предупреждаю сразу.

— Я совершенно здоров.

Она испытующе посмотрела на меня. На лицо, белую рубашку, руки на коленях. Под рубашкой горчичник въелся в кожу, начало жечь по-настоящему, но руки лежали ровно.

— Здоров, значит. — Нина Георгиевна сняла очки, протерла стекла платочком из кармана и надела обратно. — Ну, дай Бог. Ваша Анна Ивановна, я ее не знаю, но если она написала, значит, за подпись отвечает. Это уже не моя забота.

Она перешла к фотографиям. Развернула кулек, выложила на стол серо-матовые карточки, с белой каемкой по краю.

На фото везде я, в той же белой рубашке без пиджака, волосы зачесаны назад, лицо ровное, без улыбки. Фотограф в ателье на Советской поворачивал мне голову на полсантиметра вправо, потом также влево, сказал «сидите ровно» и нажал грушу.

— Фотографии хорошие. Серьезный молодой человек на фотографиях. — Нина Георгиевна хмыкнула. — Если б вы у меня в группе такой серьезный сидели на уроке, я бы вам отдельную грамоту выписала. У меня там сидят такие физиономии, что от одного взгляда мел на доске крошится.

Согласие матери она прочитала молча, дважды. Подпись внизу, аккуратная: «Громова Н. М.», и дата.

— Мать, значит, в курсе. Это хорошо, что в курсе. У меня в позапрошлом году один такой ходил, поступил, два месяца учился, потом мать приехала из района, оказалось, она думала, что парень в школе. Скандал был на весь техникум. — Она сложила все обратно в стопку, выровняла. — Вы, Громов, не такой, как я вижу. Вы серьезный.

— Стараюсь.

— Стараться мало, надо делать. — Она открыла журнал и провела пальцем по строкам. — Так. Записываю вас на собеседование к Ивану Тимофеевичу на двадцать четвертое, среда, в одиннадцать утра. Документы оставьте, я их положу в личное дело. Диктант двадцать четвертого в девять, в кабинете русского языка, второй этаж, направо. Математика двадцать пятого в девять сорок, в том же кабинете.

— Понял.

— Что там по секции спрашивали в прошлый раз? — Она посмотрела поверх очков. — Не передумали?

— Не передумал.

— Крюков на месте сегодня? — Она задумалась на секунду. — Сегодня пятница, после обеда у него секция в зале. Зал во дворе, отдельное здание, за мастерской. Если хотите, зайдите и познакомьтесь. Только скажите, что от меня.

— Хорошо спасибо.

— И последнее. — Она закрыла журнал и положила ладони на обложку. — Я вам в прошлый раз говорила, у нас в субботу двое наших на стадион «Труд» едут. От Крюкова. Многоборье ГТО.

— Да, помню.

— Вы по чьей заявке идете? От «Урожая»?

— От «Зари». Через нашего бригадира.

— А, колхозная заявка. Понятно. — Нина Георгиевна кивнула. — Ну, удачи. Я Крюкову скажу, что вы будете. Пусть присмотрится. У нас тренеры на молодых смотрят, кого можно под крыло. Хорошему легкоатлету в «Трудовых резервах» дорога открыта, понимаете?

— Понимаю.

— Вот и хорошо. — Она встала, подошла к шкафу, открыла дверцу, достала картонную папку с надписью от руки «Личные дела абитуриентов 1971/72» и засунула мои документы внутрь. Вернулась за стол. — Все, Громов. Двадцать четвертого в девять.

— До свидания, Нина Георгиевна.

— До свидания. — Она уже смотрела в журнал, водила пальцем по фамилиям.

Я встал и аккуратно задвинул стул. Папку оставил на столе и вышел в коридор. Дверной замок щелкнул за спиной.

В коридоре стало шумнее. Из мастерской доносились удары, мерные, тяжелые, видимо, там рубили зубилом.

Где-то наверху, в учебном корпусе, прозвенел звонок, дребезжащий, длинный, как будильник у соседей. Сразу за ним раздался топот ног по лестнице, голоса, смех, чей-то возглас «Серый, иди ты на хрен!», обычный шум перемены.

Я прошел по коридору и вышел на улицу. На крыльце вдохнул осенний воздух. В трубе котельной по-прежнему дрожал жидкий бледный столб.

Голубь с козырька улетел. Под фанерным щитом с расписанием стоял прислоненный велосипед «Урал», без замка, с коричневой кожаной сумкой на багажнике.

Глава 23

Квартира дяди Толи

Пушкинская улица, дом семь, второй подъезд, третий этаж. Кирпичная пятиэтажка постройки начала шестидесятых, штукатурка по фасаду обвалилась полосами вдоль водосточных труб, под окнами первого этажа осталась серая разводка от копоти и осадков. Подъездная дверь облицована деревянной планкой, с железной ручкой, с черным шариком на конце, отполированным сотней ладоней до синего блеска.

Я нажал на пуговку звонка. Внутри квартиры раздался дребезжащий двойной перелив, это старый звонок «Ласточка», такие ставили в начале шестидесятых, из черного карболита, с кругляшом сетки динамика. За дверью прошлепали тапочки, щелкнул замок, потом второй, внутренней задвижки и дверь открылась.

— Лешка! Ну, заходи, заходи, племянник, не стой на пороге, на пороге только дурак стоит, а умный сразу за стол садится. Ты же умный, я тебя по матери знаю, у нас в роду дураков отродясь не водилось, разве что двоюродный по отцовской линии Веня, и тот водку с вином мешать перестал в сорок лет, поумнел.

Дядя Толя, вернее Анатолий Ильич Громов, родной брат покойного отца, шофер на сердобском маслозаводе, пятьдесят два года, разведенный. Живет один с шестьдесят восьмого года, с тех пор как тетя Маша ушла к мастеру с трикотажки.

Низкорослый, плотный, лысина с венчиком седеющих волос, нос картошкой, на правой щеке родинка с тремя волосками. В синих трикотажных штанах с белой лампасой, в майке-алкоголичке и в клетчатых тапочках на босу ногу, тапочки такие, что задники продавлены до полного исчезновения.

— Проходи, разувайся, тапки вон там, в углу, гостевые, синие, не перепутай, я в них сам не лезу, мне жмут. Куртку на крючок, пиджак тоже снимай, я смотрю, ты в нем парадный какой-то, как с похорон.

— Я в ПТУ был.

— ПТУ так с ПТУ, оно и видно, что не с танцев. — Дядя Толя забрал у меня пальто, повесил на гвоздь, прибитый прямо в косяк. Вешалка у него отвалилась уже давно, как рассказывала мать, и так и не вернулась обратно. — Ну, дай я на тебя гляну. Худой, как глиста в обмороке. Мать тебя что, не кормит? Или ты сам не ешь? Ты, парень, в твоем возрасте должен быть как боровок в сентябре, а не как селедка в постном масле.

— Конечно кормит.

— «Кормит». — Дядя Толя передразнил, но беззлобно. — Кормит-то кормит, картошка с молоком да молоко с картошкой, я знаю эту вашу