Громовка - Алим Онербекович Тыналин

— Передавай поклон. Нинка молодец, она у вас одна за двоих тянет, с тех самых пор как Серега помер. Светлая ему память. — Он перекрестился по-простому, двумя пальцами, не поднимая руки выше груди. — Я ему говорил, не лезь под этот трактор без подпорки. Не послушал. Шею себе и сломал, царство небесное. Был бы жив, и ты бы сейчас в ПТУ не парился, и Нинка бы не сохла на колхозной зарплате, и я б к вам почаще ездил, у меня тут от одиночества скоро самовар запоет.

— Угу.

— «Угу». Ты, я смотрю, разговорчивый, как партсобрание после доклада. — Он усмехнулся, налил мне еще полтарелки, я не успел отказаться. — Ладно, ешь. Молчун, он часто умнее болтуна, это я тебе как болтун со стажем говорю. У нас на маслозаводе экспедитор Михалыч, тот вообще двух слов в день не скажет, а как накладную сверит, у него ни разу не было ошибки. А я язык до колен распустил, и каждый месяц что-нибудь да перепутаю.

Я доел вторую тарелку. Хлеб закончился, дядя Толя отломил еще, без слов, не спрашивая. На дне второй тарелки осталась одна косточка, обглоданная подчистую. Я облизал ложку и положил рядом.

— Ну вот, — сказал дядя Толя удовлетворенно. — А ты говорил, что не голодный. Не говорил? А вот мне показалось, что говорил. Или это я сам с собой разговариваю, бывает у меня по пятницам. Чай будешь? У меня грузинский, правда, с веточками, второй сорт, но если заварить покрепче, то ничего, пить можно. Сахар колотый. Печенье «Юбилейное», свежее, в среду брал в гастрономе, очередь стояла как в мавзолей.

— Буду.

Чай он наливал из большого алюминиевого чайника, на дне которого скопилась накипь. Заварник фарфоровый, белый, с отбитым носиком, склеенным эпоксидкой, шов виднелся коричневой полосой.

В стакан опустил два куска колотого сахара, «два, а не три, я тебе зубы беречь буду, мне их Нинке потом вставлять» и подвинул блюдце с печеньем.

— Завтра у тебя что? — спросил он, отхлебнув. — Соревнования? Мать вчера говорила по телефону, я толком не понял, какие, где, во сколько. Связь у нас тут, только до соседнего этажа доходит, дальше шипит и пропадает.

— Стадион «Труд». К восьми утра. Многоборье ГТО.

— Многоборье. — Дядя Толя прищурился. — Это там же бегают, прыгают и стреляют? Я в армии ГТО сдавал в шестьдесят первом, на втором году, досдавался до серебряного значка. Три километра бежал, помню, как на пожар, лейтенант кричал «давай-давай», а я думал, помру и не доползу. А с гранатой у меня получалось хорошо, я в детстве камни кидал по воронам, у нас в Кузнецке за домом помойка была, ворон тьма. Натренировался. — Он помолчал. — Ты, племяш, серьезно ж готовился? Нинка говорила, ты с лета бегаешь.

— С июля.

— С июля. — Он посмотрел на меня, без улыбки впервые за вечер. — Это, между прочим, два месяца с гаком. За два месяца к серьезным соревнованиям не подготовишься, я хоть и не тренер, но, мать честная, понимаю. У тебя там завтра кто будет?

— ДЮСШ из Сердобска. Покровские. Из соседнего района. Двенадцать человек всего.

— ДЮСШ. — Он покачал головой. — ДЮСШ это, племяш, школа. Они тренируются круглый год, у них тренеры на ставках, форма казенная, у них шиповки, может, есть, не сомневайся. Ты с ними не соревнуйся, ты сам с собой соревнуйся. Понимаешь? Ты сам себе главный соперник, остальные просто фон. Это не я придумал, это я в журнале «Физкультура и спорт» читал, у меня подписка с шестьдесят восьмого года, я в туалете каждый номер от корки до корки прочитываю. — Он усмехнулся. — Ну, я, конечно, чушь несу, я же не спортсмен, я шофер. Но что-то в этом есть, мне кажется. Ты не слушай меня. Или слушай. Сам решай.

— Конечно, слушаю.

— Ну, тогда добавлю еще. — Он подлил мне чая. — Спать ложись пораньше. У спортсменов сон это, говорят, половина результата. Я тебе на диване в зале постелил, простыни свежие, подушку взял у соседки, у меня нормальная только одна, та, на которой сам сплю. Будильник заведу на половину шестого, в шесть позавтракаешь, в полседьмого выйдешь, тут до стадиона минут двадцать пешком, через парк. Не заблудишься, я тебе нарисую на бумажке, я так делаю, когда жена моя бывшая, Машка, ко мне приезжала, я ей маршрут от вокзала рисовал. Она все равно блудила, ну, это другая история.

— Спасибо большое, дядя Толя.

— «Спасибо». — Он махнул рукой. — Свои люди, сочтемся. Ты мне родная кровь, племяш. Серегин сын. Я его старше на семь лет был, нянчил его, помню, он маленький меня за ухо хватал и не отпускал, орал «дядя-дядя», хотя я ему брат был. Ну и ты теперь, ты ж моего брата сын, а значит, мне ты тоже как сын. Только не мой, а Серегин, что одно и то же по большому счету.

Он встал и унес тарелки в эмалированную, желтоватую раковину, с двумя кранами, холодным и горячим. Только горячий не работал, обвязан тряпкой, чтоб не подкапывал.

Зашумела вода. Я остался сидеть, допивая чай.

В зале, комнате метров пятнадцати, с одним окном на улицу, стоял диван, продавленный посередине так, что подушки сходились в ложбину. Полированный шкаф с антресолями, на полке за стеклом подшивки «Крокодила», «За рулем» и «Огонька», стопки страниц переложены закладками.

Над диваном висел ковер шерстяной с зелеными ромбами на бордовом фоне, по углу ковра желтое пятно от электрочайника, видимо, опрокинули в незапамятные времена. У окна черно-белый телевизор «Рекорд», с кружевной салфеткой на крышке и слоником из чешского стекла на салфетке. Рядом рулон антенны, привязанный к гвоздю в стене, потому что сама антенна не ловила без дополнительной растяжки.

На подоконнике стояли три горшка с алоэ, толстые и мясистые, с подрезанными нижними листьями, дядя Толя, видимо, лечил себе порезы. Между горшками лежала полупустая пачка «Беломора», и пепельница из консервной банки от шпрот, с обгоревшими спичками.

Дядя Толя постелил на диван белую, полотняную простыню с штампом «маслозавод 47» в углу, вынес из спальни вторую подушку, накрытую наволочкой в полоску, и шерстяное, серое одеяло, в желтом пододеяльнике с прорезью посередине.

— Ну, ложись, племяш. Я в кухне посижу, газеты дочитаю, не буду тебе мешать. Ты, небось, вымотался, на тебе лица нет. Свет потушу в коридоре, не перепутаешь, выключатель за дверью слева, на уровне пояса, я его тебе в темноте нащупаю, если что. Кружка с водой на стуле, мало ли пить захочешь.

— Дядь Толь.

— Ау?

— Спасибо.

— Свои сочтемся, я ж сказал. — Он