Громовка - Алим Онербекович Тыналин

Поворот, кувырок у бортика, ноги уходят над головой, толчок от стенки, скольжение под водой пять метров и выход. Финиш это последние десять метров без дыхания, голова в воде, темп резко пошел вверх.

Я прокрутил это все, кадр за кадром. От старта до финиша.

Запах хлорки, прохлада воды в первый момент, рывок мышц от старта, ровный ритм гребка к середине, потом ускорение. Тело отозвалось в темноте дивана, мышцы спины едва шевельнулись, дельтоиды напряглись на доли секунды и расслабились.

Дыхание стало ровнее. Глубже нельзя, бок отзывался. Поверхностное, частое, но ритмичное.

Руки лежали поверх одеяла, ладонями вниз. Я посмотрел на них, в темноте едва видны, серым силуэтом.

Пальцы чуть подрагивали. Не от страха, а от усталости и от остаточной температуры, которая держалась с утра, никуда не ушла за день. Тридцать семь и одна, может, две.

Бок при глубоком вдохе отдавал короткой и тупой болью. На тройку. На четверку, если повернуться на правый бок. Я лежал на левом и нормально.

С кухни доносились тихие звуки, чайник свистнул, шипение прекратилось, дядя Толя налил себе чая и пододвинул табурет.

Снова зашуршал газетой. «Спидола» переключилась на «Маяк», заиграла заставка, короткая, узнаваемая, с подзвонкой. Потом голос диктора: «Передаем выпуск последних известий».

Я не слушал.

Снова и снова прокручивал задания еще раз, теперь с конца к началу, в обратном порядке. Так учил Сазонов, туда для тела, обратно для головы. Мозг запоминает связи в обе стороны, и утром не цепляется за одну деталь и не зависает на ошибке.

К десятому повтору я уже не следил за деталями. Кадры шли сами, плыли, как кино без звука. Стадион. Турник. Тир. Сектор для метания. Бассейн.

Радиоточка за стеной у соседей сыграла «Спокойной ночи, малыши», очень тихо, едва различимо. Дядя Толя у себя на кухне сказал кому-то невидимому: «Ну ладно, спи, Лешка», наверное, мне, сквозь дверь.

Щелкнул выключатель в коридоре. Полоска света под дверью пропала. Я заснул.

Будильник на кухне у дяди Толи прозвенел в полшестого, дребезжа, как штампованная жестянка о бетон. Я открыл глаза в темноте.

В окне над диваном уличный фонарь стоял желтым кругом, на стекле проступил тонкий ледяной узор по углам, за ночь подморозило. Дядя Толя зашаркал тапочками по коридору, щелкнул выключатель на кухне, завозился у плиты. Запахло жареным салом и яичницей.

Я поднялся, стараясь не растягивать ребра. Бок коротко отозвался. Горчичник за ночь съехал, сплющился, кожа под ним покраснела и зудела.

Я отодрал горчичник, скомкал в ладони, сунул в карман сложенных штанов, выкину по дороге. Натянул синее трико с лампасами по бокам, единственное целое в моем гардеробе, мать выпросила прошлой весной у тети Кати, у той сын вырос.

Затем белую, хэбэшную майку, с заштопанным правым плечом. Поверх старую кофту с высоким воротником.

В сетке-авоське на стуле лежали ленинградские кеды «Два мяча», синие с белой подошвой. Подошва на правой стерта по внутреннему краю, пронация заметная, потом надо будет переучивать постановку стопы.

Шнурки заменил на новые и белые, купленные в магазине «Спорттовары» на Советской за тридцать копеек. Запасных нет, эти на оба круга.

Еще положил бордовые, шерстяные плавки и резиновую шапочку. Свидетельство о рождении и допуск с печатью Ефимова отдельно, в той самой серой папке с завязками, под мышкой.

На кухне дядя Толя поставил передо мной алюминиевую миску с манной кашей, на молоке, с куском сливочного масла, тающим в середине. Стакан чая, два куска сахара, ломоть хлеба с медом намазанным тонким слоем. На второй тарелке два куска хлеба и яичница из трех яиц, на сале.

— Ешь, племяш. Перед боем солдат должен быть сыт, а не пьян, как у нас в части говорили. То что не пьян, это ты, я вижу, выполнил, лицо трезвое и кислое. Теперь работай по второму пункту.

— Я кашу.

— Кашу, ясное дело, кашу. Это для брюха, тяжесть успокаивает. А вот яйца с салом это для крови, для красных шариков, без них далеко не побежишь. Я тебе говорю как человек, который три года ходил по морям на пайке. Без сала на флоте сразу цинга, потом койка в лазарете, потом списание на берег по здоровью.

Манную кашу я съел в четыре ложки. Яичницу медленнее, тщательно прожевывая. Сало в желудке неприятно давило, но белок после двух месяцев на постных щах был нужнее любого комфорта. Чай отхлебнул и выпил маленькими глотками.

— Сколько время?

— Пятнадцать седьмого. — Дядя Толя посмотрел на ходики на стене, с маятником и гирей-шишкой. — Тебе к восьми. Двадцать минут пешком до стадиона, плюс полчаса на регистрацию, да там еще с разминкой возиться. Выходи в полседьмого, как раз без спешки дойдешь. Я тебе на бумажке нарисую.

Он выдрал лист из засаленного блокнота, лежавшего у телефонного аппарата на тумбочке в коридоре. Химическим карандашом начертил план.

Пушкинская, налево по Кирова, через парк, мимо памятника Чапаеву, направо по Спортивной до ворот стадиона. Стрелки, кружочки, пометки «здесь газетный киоск», «тут старая голубятня, не путать с новой».

— Не заблудишься. Если что, спрашивай у первого встречного, в Сердобске стадион «Труд» каждая собака знает. — Он сложил листок, сунул мне в карман пиджака. — Удачу не желаю, не люблю это слово, удача это для бездельников. Тебе работы желаю. Толковой работы, с результатом. Понял?

— Понял.

— Ну, иди.

В коридоре он подал мне куртку, ватную, серую, с потертостями на локтях, мать перешивала в августе подкладку. Хлопнул ладонью по плечу, не сильно, по-мужски.

— Вечером расскажешь. Я тебя ждать буду до десяти, потом усну.

Я покачал головой.

— Я потом домой сразу поеду. На неделе буду в городе, тогда зайду.

Дядя Толя кивнул. Я перехватил папку с авоськой и вышел. Спустился по лестнице, дверь подъезда щелкнула за спиной.

На улице стоял утренний холод, настоящий, осенний, с инеем. На асфальте лужи прихватило тонкой коркой, под подошвами кед похрустывало.

Над крышами висел серый рассвет, без солнца и ветра, без всякой надежды на тепло. Изо рта шел пар. На липах у тротуара листья за ночь почернели от заморозка, висели вяло, осыпались с каждым легким ветерочком.

Сердобск только просыпался. В окнах первых этажей зажигались желтые квадраты, где-то через дом гудела водопроводная труба, у соседей открыли кран.

Из-за угла прошла дворничиха в ватнике, толкая перед собой деревянную тележку с метлой и совком. Поздоровалась коротким кивком, прошла мимо. У хлебного магазина уже стояли двое, мужик в кепке и старуха в платке,