Громовка - Алим Онербекович Тыналин

деревенскую диету, у меня самого мать так кормила, я до армии в дверной проем боком проходил. Армия выправила. — Он ткнул пальцем мне в живот. — Ребра как у концертного пианино. Ну ничего, я тебе сейчас борщ налью, ты его в три захода съешь, а на четвертом запросишь добавки, спорим?

Двухкомнатная хрущевка, тридцать восемь квадратов на круг. Прихожая в полтора метра, узкая, темная, с обувной полочкой из четырех ярусов и зеркалом в облупившейся раме.

С потолка свисала желтая, шестидесятиваттная лампочка без абажура. На стене календарь с кораблем «Слава» и надписью «Главпочтамт, Москва, 1971», с отрывными листочками, сегодняшняя дата обведена в кружочек красным карандашом.

Из прихожей налево спальня, направо кухня, прямо туалет с дверью без задвижки, изнутри прибита проволочка с крючком. Стены оклеены обоями в мелкий розовый цветочек, кое-где вспученными от сырости, в углу у потолка темное пятно, протекало с пятого этажа три года назад, так и не закрасили.

Дядя Толя завел меня на кухню. Площадь шесть квадратов, белая газовая плита «Лысьва» о четырех конфорках с выщербленной эмалью, у духовки сорван хромированный значок завода.

Над плитой самодельная вытяжка, из жестяного короба, выведена в форточку трубой, обмотанной тряпьем для герметичности. У стены большой и белый холодильник «Саратов», с ручкой-рычагом, ровно гудящий.

На крышке лежала пачка соли, головка чеснока на блюдце и разлинованный листок с записями расходов: «хлеб 40 коп., молоко 28, масло сливочное 1 ₽ 80, сыр плавленый 22 коп., итого…», дальше затерто карандашом и пересчитано заново.

На плите стояла кастрюля, большая, эмалированная, синяя с белым горохом, на пять литров. От нее шел пар и тот самый аромат, мясной, наваристый, с лавровым листом, с черным перцем горошком, с кислинкой томата и сладостью свежей капусты.

Запах стоял такой, что у меня под скулами сразу заломило, в горле собралась слюна, и желудок сжался коротким тяжелым спазмом, как у голодной собаки при виде кости.

— Чуешь? — Дядя Толя поднял крышку, повернулся ко мне с поварешкой в руке, как генерал с шашкой. — Это, Леха, не борщ. Это произведение искусства. Я его варю с шести утра, мясо на косточке томил в кипятке два часа, потом картошку, потом капусту в конце, чтоб не разварилась в кашу, как у некоторых. Свеклу обжарил отдельно с морковью и луком на сковороде, на подсолнечном, у тебя в Громовке такого подсолнечного нет, не обижайся, у вас все на сале. А сало для борща это уже не борщ, а похлебка. Запомни на будущее, борщ это свекла, а свекла без зажарки мертвая, как комсомолец в шесть утра.

— Понял.

— «Понял». — Он опять передразнил меня. — Ничего ты не понял, у тебя на лбу написано, что ты сейчас сядешь и съешь все, что я наложу, не разбираясь, мясо там или гвоздь от подковы. Ну и правильно, голод не тетка, пирожка не подаст. Садись.

Кухонный стол стоял у окна, накрытый клеенкой в красно-белую клетку, по краям клеенка обтрепалась и провисла. На столе стеклянная солонка с алюминиевой крышкой и дырочками, перечница в комплекте, графин с водой из-под крана, граненый стакан, рядом второй такой же, чистый, перевернутый на блюдце.

У окна на подоконнике стоял радиоприемник «Спидола», VEF, включенный, едва слышный, передавали последние известия, диктор говорил ровным, поставленным баритоном: «…ввод в строй второй очереди Камского автозавода идет с опережением графика…»

Я сел на фанерный табурет, с круглой сидушкой и ножками из железных трубок, выкрашенных в коричневый, сидушка обтянута клеенкой с трещинами. Дядя Толя налил полную тарелку, до краев, до самой кромки и поставил передо мной.

Положил в борщ ложку белой, густой сметаны из стеклянной баночки, и она медленно пошла кругами по красному. Рядом поставил тарелку поменьше с черным хлебом, нарезанным толстыми ломтями, с крупной солью прямо на корку.

— Ешь. Сметанку размешай, не жди, пока сама расплывется, она у меня настоящая, рыночная, у тетки Зины беру каждую субботу, та с фермы прямо ведерком приносит. Не магазинная, в магазинной молока больше, чем сметаны.

Сел напротив. Налил и себе, только поменьше. Достал из шкафчика начатую буханку «Дарницкого», отломил руками, без ножа и положил рядом с тарелкой.

Я взял ложку. Алюминиевая, с цифрами на ручке: «1959». Зачерпнул, поднес ко рту.

Борщ обжег губы, я отдернул, подул и попробовал снова. Вкус плотный, мясной, насыщенный, такой, какой я последний раз чувствовал, видимо, еще в прошлой жизни в двадцать первом году перед сборами в Бельмекене, когда повариха в столовой жалела заезжих и наливала с верхом. После двух месяцев каши с молоком и постных щей с одной редкой картошиной это было как нырнуть из колодца в океан.

— Ну как? — Дядя Толя смотрел поверх своей ложки.

— Хороший борщ.

— «Хороший». Скажи еще, терпимый. Ты не стесняйся, ты говори как есть, гениальный. Я не зазнаюсь, я в гении и сам себя записал давно. — Он отхлебнул, прожевал, продолжил, не закрывая рта во время жевания, по привычке одинокого мужика, которого давно некому одергивать. — Я ж раньше повара хотел учиться, в военно-морском, на флоте служил, на «Молотовске». Меня кок старший, дядя Сема из Одессы, он в пятидесятом еще на «Чапаеве» коком был, выделил среди остальных. «Толик, говорит, у тебя нюх есть. Ты, говорит, простую кашу варишь, а пахнет рестораном». Он одессит, привирал, конечно, но что-то ж было. А я после флота на маслозавод пошел, шофером. Баранку крутить, это, конечно, не борщ варить, но я за рулем тоже философствовал. Кручу руль и сочиняю, чего бы вечером пожрать. Иногда такие комбинации в голове сложатся, что хоть в книгу записывай.

— Так и надо было делать.

— Ага еще чего! — Он хохотнул и ткнул ложкой в воздух. — Я и записывал в молодости, тетрадка где-то в шкафу валяется. Только толку, я ж не Похлебкин. Похлебкина читал? Не читал. Молодой еще. Похлебкин это, племяш, философ кулинарии, ученый человек. У меня его книжка была, «Тайны хорошей кухни», семидесятый год, дала почитать соседка тетка Нина с пятого этажа, я три раза перечитал, потом она у меня обратно забрала, она такая, даст и обратно требует, как государство ссуду.

Я ел молча. Ложка ходила быстро, без передышек, я знал это, когда тело просит белка, оно глотает пищу само, без участия сознания. Бок при наклоне над тарелкой ныл, но тупо, привычно, на тройку из десяти.

— Я смотрю, ты молчишь, — сказал дядя Толя через минуту. — Это правильно. Когда ешь хорошее, то лучше молчи. Когда ешь плохое, молчи и плачь. Мать у тебя как? Здорова?