Так себе рабыня - Яна Каляева

видела, как ему обидно за бедняков, обреченных на невежество, болезни и притеснения. Хоть я сама пока видела немногое, у меня тоже душа болела оттого, что не все люди могут жить привольно и защищенно, как в Государстве Российском, хранимом династией Грозных. Нет, я все еще не была беззаветной поклонницей Грозных и всего, что они делали. Ментальная прошивка и так на магов воздействует слабо, а теперь я и вовсе нахожусь вне сферы ее действия. Но, сравнивая то, что вижу здесь, с тем, что было на родине, я начала лучше понимать суровость российских законов.

Так мы с Ильей беседовали допоздна. В первую ночь я думала отыскать наконец отведенную мне келью, но стало неловко беспокоить сестру-привратницу. Илья улыбнулся и расстелил для меня на полу второй спальник.

— Жаль, я не рыцарь и у меня нету меча, чтобы положить его между нами, — сказал он.

— Ничего, «татаринов» сойдет, — отмахнулась я.

И так мы спали, разделенные несколькими килограммами смертоносного железа, слушая дыхание друг друга — и не решаясь коснуться.

* * *

— Ты всегда можешь прийти сюда за помощью, — сказала мать-настоятельница. — Или просто прийти сюда, если будешь готова.

— Спасибо за предложение. Не знаю, посмотрим, как оно сложится. Вы уже нам очень помогли, в любом случае.

Забавно, если я когда-то употребляла выражение "уйду в монастырь', то только смеха ради, в знак предельного разочарования и осознания тщетности бытия. Теперь я видела это с другого ракурса… Но пока у меня все же были другие планы.

Наши пациентки — хоть называть их так было уже неправильно — загружали в фургон ящики с провизией, канистры с водой и свернутые в рулоны одеяла. Дорога до Касабланки должна была занять чуть больше недели, и монастырь снабдил нас всем необходимым.

Мы распрощались с монахинями — сестра Фернанда от души хлопнула меня по спине, должно быть, синяк останется. Илюха сел за руль фургона, а я завела "Рысь'. Его "Бизон' мы оставили в монастыре, чтобы уменьшить перевозимый вес — Илюха сказал, в Касабланке у него уже есть три мотоцикла.

Женщины из местных тоже отправились с нами — мы договорились, что довезем их до Браззавиля. Там была автобусная станция, мы собирались каждой купить билет домой. В Глубинной Африке было немного надежных транспортных компаний, но Илья их всех знал. Я осторожно поинтересовалась, есть ли у нас деньги на билеты. Оказалось, Илюха все это время возил в багажнике пачку дирхамов, они были в ходу по всему континенту.

Мы выехали на рассвете, когда пустыня еще не успела раскалиться. Фургон по ровной дороге дребезжал бодро, но на подъемах начинал кашлять и сбавлять скорость до черепашьей. Илья вел спокойно, без рывков, объезжая многочисленные ямы. Я ехала на «Рыси» следом, держась в зоне видимости, и смотрела в зеркало заднего вида на постепенно удалявшийся монастырь. Постоянно приходилось подавлять желание выжать газ.

Мы остановились на обед у высохшего русла реки, где корявые акации давали немного тени. Илья разогрел на горелке бобовую кашу, я разлила воду по мятым жестяным кружкам. Главным украшением обеда были монастырские лепешки из грубой муки, смазанные оливковым маслом и посыпанные сушеными травами. Женщины вышли размять ноги — они двигались медленно, осторожно, словно их привыкая к своим изменившимся телам.

Я протянула Долорес кружку с водой и спросила:

— Ну, как ты?

— Думаю, родители будут расстроены, что я теперь… другая.

— Главное — что ты вернешься домой, что ты жива! Пока человек жив, все можно исправить. Мой папа принял бы меня любой… если бы мог. Но я к нему уже никогда не вернусь. А ты жива и твои родители живы, и вы скоро встретитесь!

Долорес глянула на меня печально, словно хотела сказать "легко тебе говорить, тебе-то как было двадцать лет, так и осталось'.

— Нет большего несчастья, чем потерять свое дитя, — убежденно сказала я. — И большей радости, чем обрести его снова.

У меня самой пока никаких детей не было — Ахад не считается, он подопечный и вообще горгон — но почему-то в последнее время я все чаще мысленно примеряла на себя родительскую роль.

— Кроме родителей, я такая никому не буду нужна, — сказала Долорес, пряча глаза.

Я схватила ее за плечи:

— Посмотри на меня! Тот человек, которому ты всегда будешь нужна — это ты сама! Да, тебя учили смотреть на себя чужими глазами… всех учили. Но хоть это жестоко сейчас прозвучит — пора повзрослеть! Хватит ждать, что кто-то придет и спасет тебя!

— Но ты же пришла и спасла меня, — тихо сказала Долорес.

— Наверное, это просто мой способ спасать себя, — я потерла глаза ладонью. — Иначе… мне придется думать о всяком. Например, о том, что многовато я народу перебила. Вроде это в каждый момент это было оправдано. Но пора, наверное, как-то притормозить с этим. Сменить, как говорится, жизненные приоритеты… в общем, тоже повзрослеть.

Действительно, я вспомнила расстрел операторов в санузле бункера. Мне и раньше доводилось убивать безоружных, если такова была оперативная необходимость. Даже когда я мстила за отца, у меня была вполне рациональная цель. А вот в тот раз ее, пожалуй, не было, было только стремление покарать подонков. Они, конечно, заслужили это… но заслужила ли это я? Разве такой хотел меня видеть отец? Надо, пожалуй, сосредоточиться на учебе и спорте, а потом как-то переосмыслить свою жизнь.

Но сперва требуется добраться до Касабланки.

Наши спасенные не выглядели особенно веселыми. Пожалуй, пора привыкать: когда ты кого-нибудь спасаешь, сразу выясняется, что ты сделал это как-то не так, не тогда, не полностью… Этим делом следует заниматься, не ожидая благодарности. Мерило правильности твоих поступков должно быть у тебя внутри, а не в чьих-то восхищенных или не очень глазах.

Чернокожие девушки выглядели пободрее прочих, они бойко щебетали между собой на каком-то местном наречии. Быть может, их культуру еще не захлестнуло сумасшедшим культом молодости…

Мы снова тронулись в путь. Поначалу пустыня была плоской и безжизненной — мелкий