Так себе рабыня - Яна Каляева

— А куда мне идти? В лазарете работы для меня мало, но я хотела бы быть полезной!

— О, ну тогда тебе предстоит знакомство с сестрой Фернандой. Ты найдешь ее в мастерской, это слева от ворот. Надеюсь, ты говоришь по-галльски?

— Немного…

— Не страшно. Сестра Фернанда одинаково хорошо матерится на всех языках Тверди.

Глава 18

Я познаю Глубинную Африку

Как мы с Ильей и опасались, конверсия виты оказалась не стопроцентной: часть изъятой у наших пациенток жизненной силы при обратном переливании пропала бесследно. Эти женщины попали в рабство в возрасте восемнадцати-двадцати лет, а теперь, по завершении процедур, выглядели и чувствовали себя не моложе тридцати. Хорошая новость заключалась в том, что это коснулось только старения клеток, а обыкновенно сопутствующие годам болезни их миновали. Но все равно такое резкое увеличение возраста этих юных девушек сильно опечалило.

По счастью, из-за медикаментов период старческой дряхлости они практически не помнили — он отложился в их памяти как длительная тяжелая болезнь, после которой они выздоровели, но изменились. Хорошо, что у монахинь был опыт врачевания не только тел, но и душ: часть их работы состояла в том, чтобы помочь людям принять неизбежное. Я не уверена, что моих душевных сил хватило бы на утешение несчастных. Я разговаривала только с Долорес, которая тяжело переживала и произошедшие с ней изменения, и то, что прекрасного Эальдера, из-за которого она попала во всю эту передрягу, не существует и не существовало никогда.

Впрочем, теперь я мало бывала в лазарете и целыми днями занималась той работой, к которой имела талант.

Когда я впервые увидела сестру Фернанду, она лежала под капотом старого грузовика в промасленном комбинезоне и материлась на галльском так витиевато, что я заслушалась. Увидев меня, она заорала: «А, так ты и есть тот самый техномаг? Ну, полезай, поможешь мне с этим ублюдком». И снова скрылась под капотом.

Не совсем так я представляла себе монахинь, но быстро привыкла. Вместе с Фернандой мы пересобрали множество машин, приспособлений и устройств, нуждавшихся в ремонте и профилактике. Еще я долго возилась с фургоном, который мы позаимствовали — я предпочитала именно это слово — в бункере. Провела под машиной немало часов, вооруженная набором ключей, паяльником и запасом терпения. Перебрала систему зажигания, смазала все шарниры и подтянула болты. В результате фургон стал лучше слушаться руля, двигатель работал ровнее, и я позволила себе надеяться, что колымага не развалится на запчасти раньше, чем мы доберемся до Касабланки. Однако ожидать приличной скорости от нее не приходилось, и о внедорожных покатушках тоже придется забыть.

За эти пару недель я освоилась в монастыре так, словно провела тут половину жизни. Хотя никто не делал мне замечаний за внешний вид, рассекать по обители в драных джинсах и обтягивающих майках быстро стало неловко. Я выпросила у сестер приличествующую паломнице одежду: блузу и длинную юбку. Никогда не думала, что стану носить такое по доброй воле, но здесь это было весьма органично. Свои обычные шмотки я использовала только в мастерской.

Поначалу я опасалась, что придется посещать церковные службы, но, поскольку никто не пытался меня к этому принудить, я из любопытства стала заглядывать на них сама. Если честно, никаких духовных откровений на меня не снизошло. Однако было в этом что-то успокаивающее, настраивающее на мирный лад. На богословские темы я ни с кем не беседовала, но, наблюдая ежедневный труд сестер, кажется, поняла, как они подходят к проблеме теодицеи. Они не мучились вопросом, почему всемогущий Бог допускает зло, а делали все зависящее от них, чтобы этого самого зла стало поменьше. Они становились руками Бога — так, словно у него нет других. И хотя работа их была тяжелой, а быт скудным, я смутно догадывалась, что ощущение смысла, то, что они, пусть понемногу, меняют жизнь этого бедного континента к лучшему, и было им наградой. Они называли это благодатью Божьей. Я видела вещи иначе, но в некотором роде их понимала.

Илья целыми днями занимался плотницкими работами и мелким ремонтом — в этих древних строениях задачи такого рода не переводились. А свободное время мы проводили вместе в гостевом доме, благо никто не пытался нам этого запретить. Не знаю, побеседовали монахини с Ильей или он понимал специфику монастырской жизни с самого начала, но инициировать телесное сближение ни разу не попытался. Несколько раз мы случайно прикасались друг к другу и тут же оба дико смущались. Конечно, мы могли бы сесть на мотоциклы и рвануть в пустыню на расстояние, достаточное, чтобы эмпатически чувствительные монахини не восприняли то, чем мы стали бы заниматься. Но трудно было отделаться от ощущения,что стоит нам так поступить — здесь, в монастыре, что-то сразу пойдет не так, а нас не окажется рядом, чтобы прийти на помощь. Потому мы просто разговаривали часами напролет, до глубокой ночи. Илья кипятил воду на газовой горелке и заваривал свой потрясающий чай — я успела по-настоящему к нему пристраститься.

В первый же вечер я задала вопрос, который меня беспокоил:

— Скажи, а во «Вратах моря» у учеников бывают какие-то увольнительные?

— Конечно, это ведь школа, а не тюрьма.

— А разрешается ли… ну, встречаться с кем-то вне школы?

— Зависит от ланисты, — ответил Илья. — Ланиста на весь год обучения станет для тебя царем и богом. Однако какого-то сакрального запрета на связи на стороне для учеников нет. Когда-то в Древнем Риме гладиаторов считали заживо принесенными в жертву Основам, хотя развратным патрицианкам это ничуть не мешало заманивать их к себе на ложе. А теперь Арена — предприятие сугубо коммерческое. Впрочем, на самом деле оно всегда было таковым. Кровь юных воинов кипит от гормонов, а их подготовка обходится недешево, потому глупо отчислять их из-за бессмысленных запретов на то, что диктует им природа.

— Понятненько, — протянула я.

— Правда, живу я довольно скромно, — как будто невзначай добавил Илья. — Небольшие апартаменты в районе Анфа. Рядом пляж, торговые центры, аквапарки — все, что душе угодно. Двадцать первый этаж, вид на океан.

Я присвистнула. Хоть в Касабланке