Так себе рабыня - Яна Каляева

— Я боюсь, что мы вас отвлекаем от… ну, молитв и прочего такого. Разве монастыри в пустыне существуют не для того, чтобы монахи могли удалиться от суеты и посвятить себя своим… я не знаю… монашеским делам? Аскезе и служению Богу?

Настоятельница кивнула:

— Ты угадала. Три сотни лет назад этот монастырь был основан именно с этой целью. Тогда он предназначался для мужчин, но не для всяких, а только для тех, кто окончательно решил удалиться от мира и полностью сосредоточиться на духовном перерождении. Однако, как это обыкновенно бывает, такая возможность была у них всего несколько десятков лет. Потом произошло то же, что и всегда.

— А что происходит всегда?

— К воротам монастыря — хотя тогда никаких ворот не было, да и стен тоже, всего несколько шатров стояли вокруг колодца — явился страждущий. Мы не знаем, был это больной человек, заблудившийся в пустыне путник или просто отчаявшийся бедняк. Но служители Бога не имеют права отказать в помощи тому, кто нуждается в ней. Со временем молва о чудесном месте разошлась по округе, и страждущие потекли в обитель потоком. А помощь людям всегда предполагает суету: надо размещать гостей, организовывать снабжение, привлекать специалистов. Разумеется, обитель быстро становится непригодной для отшельников. Искатели уединения покинули это место и удалились туда, где никто не будет им докучать. А здесь остались те, кто готов был деятельно служить Богу, видя Его в каждом, кто просит о помощи. Довольно быстро монастырь стал женским — потому что женщины более склонны к служению такого рода. Мы наладили связи с Государством Российским, чтобы получать снабжение, и из обители аскетов превратились в официальную миссию.

— Но как вы не боитесь лихих людей? Здесь же их множество. Они вооружены и постоянно нуждаются в ресурсах.

Настоятельница лукаво улыбнулась:

— Когда кто-то обращается к нам за помощью, мы не спрашиваем, хороший ли он человек. Мы не судим своих ближних. Местные это ценят.

Понятненько, у монастыря есть"крыша" среди местных бандитов, сестры расплачиваются за защиту медицинскими услугами. Но развивать эту тему, пожалуй, не стоило.

— Однако я пригласила тебя сюда не затем, чтобы посвящать в древнюю историю, — сказала настоятельница. — Твой спутник, Илья Ерохин, давний друг нашей обители. Он оказал нам немало помощи, и мы всегда рады принять его в нашем гостевом доме. Он поручился за тебя, да я и сама вижу, что, хотя твой жизненный путь непрост и тебе за многое однажды придется держать ответ перед Богом, сердце твое остается чистым. Тебя привели сюда печальные обстоятельства, но я рада назвать тебя гостьей моей обители.

— Спасибо, — пробормотала я, — за добрые слова и за гостеприимство. Надеюсь, вы меня извините: я не очень верующая и, должно быть, чего-то не знаю — как надо себя вести и прочее. Это не от пренебрежения, а по невежеству.

— Я это вижу, — улыбнулась настоятельница, — и не собираюсь навязывать тебе ни веру, ни установления, которые предназначены для тех, кто выбрал их осознанно и добровольно. Однако некоторые правила надлежит соблюдать и гостям. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Кровь бросилась мне в лицо. Кажется, я понимала.

— Хоть мы здесь и отреклись от плотской любви, — продолжала настоятельница, — это не означает, что мы порицаем само ее существование. Бог сотворил мужчину и женщину и даровал им притяжение друг к другу, возможность создавать новую жизнь, стремление заботиться о детях и друг о друге. Таков естественный ход вещей. Однако я прошу тебя серьезно отнестись к тому, что на территории монастыря и рядом с ней — то есть в гостевом доме тоже — реализация этой любви телесным способом неуместна и недопустима.

Я покраснела еще сильнее, едва подавив порыв спрятать лицо в ладонях:

— Но мы… я… мы ничего такого… я не…

— Я знаю, — спокойно ответила настоятельница. — Видишь ли, моя просьба связана не с ханжеством и не с соблюдением буквы правил ради нее самой. Но в этом монастыре много целительниц и тех, так или иначе одарен особой восприимчивостью к тем, кто находится рядом, и к их переживаниям. Многие из наших сестер долгие годы посвятили аскезе — то есть пути полного отказа от телесных радостей. Смущать их реализацией этих радостей на столь небольшой дистанции, на которую полностью распространяется их восприятие, было бы неуважением к годам их духовной работы.

— Я понимаю. Мы не собирались…

Я смешалась окончательно. Вообще-то мы собирались. Наверное. По крайней мере я собиралась. Да и Илюха не выглядел так, будто он против.

— Не надо смущаться, дитя, — настоятельница ласково улыбнулась. — В телесном союзе мужчины и женщины нет никакого греха.

— Тогда почему… вы отказываете себе в таких вещах? — спросила я несколько неожиданно для самой себя и тут же испугалась, что моя собеседница рассердится. Но она только задумалась, глядя на грядку с травами. Наклонилась, поправила какой-то росток и снова посмотрела на меня.

— Некоторые из сестер нашей обители избрали путь целомудрия с юности, — сказала она. — Другие же сперва пытались разделить жизнь с тем, кто, как они верили, был определен им Богом. Некоторые успели побывать в браке, но потеряли того, кого любили. Причем далеко не всегда их разлучала смерть.

Я поколебалась, потом спросила:

— А что же их разлучало?

Может, и странно говорить об отношениях с монахиней, но, если честно, мне сейчас больше не с кем было. Я ступала на новую для себя территорию. У меня однажды уже был жених, но то, что происходило между мной и Лехой, определялось обычаем. Мы знали друг друга, доверяли друг другу, потому после нескольких встреч объявили помолвку и стали готовиться к свадьбе. Меня тогда больше волновали хозяйственные вопросы — например, порядок управления некоторыми филиалами Соянского фармацевтического комбината после заключения брака — а отношения с будущим мужем казались чем-то понятным и само