Сеть Гефеста - Александр Николаевич Андрюхин

– Скажу больше: планетоид и натолкнул меня на мысль зародить здесь жизнь. Чтобы жизнь вспыхнула на мгновение и следом тут же ушла в небытие.

– Но зачем? – распахнула глаза Афродита.

– Чтобы разрушить твою иллюзию, что я творю ради того, чтобы оставить во Вселенной след.

– Врешь! – вспыхнула Богиня. – Это твоя обида на меня! Это твоя месть за Ареса!

– Он слишком ничтожен, чтобы за него мстить, – криво усмехнулся собеседник и потупил взгляд.

– Так вот для чего ты все это затеял! – покачала головой Афродита. – Чтобы показать мне, насколько он ничтожен!

Слезы навернулись на прекрасные глаза Богини.

– А я подумала, что дело в моем сыне. Подумала, что ты мстишь за Купидона, которого я родила от него? Да-да, я поняла… Не мелковато ли для великого художника? Молчи, не отвечай! И прощай! Прощай навсегда, Гефест! Клянусь, что тебе больше никогда не удастся затащить меня в свои сети.

Следователь подумал, что женщина сейчас встанет и уйдет, но она, к его изумлению, начала красиво таять на своем мраморном ложе. Когда Афродита превратилась в серебряный луч и змейкой ускользнула в небо, Гефест издевательски расхохотался:

– Клянусь, дорогая Афродита, что меньше чем через год по земному времени ты снова попадешься в мои сети. Через пару дней ты вспомнишь, что у тебя внизу остался сын, и явишься ко мне с просьбой снова спустить тебя на Землю…

«На Землю? – удивился во сне Долгов. – Но разве мы не на Земле? Тогда где?» – подумал следователь.

И на этой мысли проснулся.

Бадминтон под дождем

Пролог

В тот день шел дождь. Не сказать, чтобы очень сильный, но весьма неприятный. Час был ранним, а день воскресным, поэтому московские бульвары пустовали. По Крылатской в направлении поселка Екатериновка одиноко плелся мужчина среднего роста лет сорока пяти. Он был без зонта, без плаща и даже без головного убора. Строгий костюм и белая рубашка с галстуком выглядели на нем весьма нелепо. Нелепости к одежде не по погоде добавляли поднятый отворот пиджака, втянутая в плечи шея и жилистые руки, глубоко засунутые в карманы мокрых брюк.

Лицо прохожего было хмурым и в то же время решительным. Его челюсть была оттопырена вперед так решительно, что каждый встречный мог догадаться, что этот человек решился на какой-то отчаянный поступок, который, возможно, совершается единственный раз в жизни. Не обращая ни малейшего внимания на моросящую сверху мерзость, он подошел к воротам двухэтажного особняка с железной оградой, открыл собственным ключом калитку и робко шагнул во двор. Его взгляд упал на почтовый ящик. В нем что-то белело. Хозяин машинально достал из него узкий конверт и без любопытства скользнул по адресату. Письмо предназначалось не ему. Он взглянул на обратный адрес, и его лицо вытянулось в недоумении. Мужчина проследовал через двор к крыльцу дома, не отрывая взгляда от иностранного конверта. Ступив на ступень, он поднял глаза на окна и, убедившись, что за ним не подглядывают, быстро распечатал письмо.

То, что незнакомец прочел в письме, заставило его расширить глаза и снова бросить взгляд на окна спальни. На этот раз взгляд выражал не вымученную досаду, а искреннее изумление. Утренний гость одним махом перескочил через все ступени крыльца, вцепился в ручку двери с явным намерением рвануть на себя, но неожиданно задумался. В таком оцепенении он пробыл около трех минут, затем внезапно посмотрел на штамп. На штампе стояла дата 24 июня. «Датируется сегодняшним числом», – удивился мужчина и посмотрел на часы.

В то же мгновение он переменил решение. Спрятав конверт в карман, хитрец на цыпочках сошел с крыльца, воровато поднял глаза на окна второго этажа и, убедившись, что ночные шторы по-прежнему висят без движения, быстрым шагом направился прочь. Прежде чем прикрыть за собой калитку, он в четвертый раз оглянулся на окна второго этажа и только после этого что было духа понесся в обратном направлении.

Этому незначительному на первый взгляд эпизоду (из-за которого бы не произошло нашей истории) предшествовало одно событие. Оно было настолько далеким и неправдоподобным, что упоминание о нем было бы высшей степенью несерьезности. Однако автор счел нужным рассказать о нем, хотя и не вполне уверен, что оно действительно имеет отношение к этому повествованию.

Ровно девяносто лет назад, тоже 24 июня, дальневосточный казак Тимофей Корягин проклял свою семнадцатилетнюю дочь Ульяну за то, что она собралась замуж без его благословения. Это произошло в 1911 году в шести верстах от китайской границы, в богатом казачьем селе, которое по странному стечению обстоятельств тоже называлось Екатериновкой. Видит бог, Корягин не хотел зла своей любимой дочери, поэтому всей душой желал, чтобы она не связывала жизнь с этим безродным бедняком Гришкой Дементьевым.

– Чиво? Породниться с Дементьевыми? Ишь, чиво удумала! Уж лучше с китайцами.

В ответ Ульяна презрительно хмыкнула, не выказав ни малейшего почтения родителю. Это была девка еще та. В семь лет она скакала на лошади, в десять попадала из ружья белке в глаз, в тринадцать освоила китайский, а в четырнадцать удрала в Китай, где устроилась гувернанткой в одну богатую семью. Через два года Ульяна вернулась в китайских шелках и с сундуком, полным диковинного барахла.

Словом, в женихах ей отбоя не было, но красавице взбрело в голову выйти замуж именно за этого нерадивого Гришку, который только и был способен на то, чтобы целыми днями пиликать на гармошке.

– Все равно я выйду за него, – нахмурила брови Ульяна и дерзко топнула ногой.

Глаза пятидесятилетнего казака налились кровью. Он схватился за нагайку, но девка и не подумала шелохнуться. Разве запугать чертовку какой-то нагайкой, когда ее не устрашит и уссурийский тигр! Тимофей понял, что влиять на дочь уже не в силах.

– Чиво? Перечить батьке? Поди прочь с моих глаз! Моего благословения не будет.

Ульяна гордо тряхнула волосами, развернулась и без какого-либо трепета вышла из избы. Матушка в слезах метнулась к отцу, но он отстранил ее рукой.

– Погодь! – гневно крикнул казак. – Если выйдешь за Гришку без моего согласия, я тебя прокляну! Христом Богом клянусь, что прокляну! И тебя, и детей, и внуков твоих. И вы всю жизнь будете жить в нищете, жрать черный хлеб и спать на соломе. И к вам за всю жизнь не прилипнет ни копейки, а ежели прилипнет, у вас тут же ее и отымут. И ваш род с