Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

На полу, прямо подле окон, лежат разбитые оконные стёкла, а по всему помещению, то тут, то там, валяется переломанная мебель, будто здесь прошло побоище.

На стенах виднеются тёмно-бурые подтёки, напоминающие давно высохшую кровь.

На одной из них, прямо под большими фотографиями с весьма откровенными изображениями Софи Лорен и Орнеллы Мути в нижнем белье, я замечаю глубокие царапины, похожие на следы от когтей. Или же ногтей, которыми впились в деревянную обшивку и обломали их до «мяса».

— Мать честная! — шепчет Валёк, оглядываясь по сторонам. — Да тут бойня была, не иначе!

— Месиво, — хрипло добавляет Зорин, показывая стволом автомата в дальний угол. — Гляньте-ка!

Я перевожу луч от фонарика туда, куда показал Зорин. Видно плохо, но света достаточно, чтобы понять, что тут произошло.

Там, у стены, находится опрокинутый диван. Кожзам распорот, а набивка вылезла клочьями. Рядом валяется опрокинутое кресло, к подлокотникам которого, судя по разорванной веревке, сначала кого-то привязали, а потом этот кто-то, разорвал свои путы и попытался встать. Пока в него не выстрелили из ружья картечью, практически в упор.

Заряд разворотил всю спинку, а мозги привязанного выбило из черепной коробки прямо на стенку. Они до сих пор там и находятся. Серо-бурая масса, стёкшая по вертикальной поверхности до пола, и уже превратившаяся в лёд.

И кровавые следы от того, что кого-то волокли по полу, включая отпечатки запятнанных ботинок.

Но и это не всё. На дальней от нас внутренней перегородке, которая делит это помещение на две неравные части, я замечаю следы от пуль.

Бам! Бам!

Перезарядка.

Бам!

Три выстрела из двенадцатого калибра.

Заряды пробили перегородку насквозь, и там, за ней, где обычно располагался полярник, выполняющий обязанности киномеханика, явно, кто-то находился. Может быть, он и сейчас там!

Я прикладываю указательный палец к маске, давая ребятам понять, чтобы они не шумели. Снимаю ружьё с плеча. Знаком руки подзываю к себе Кимчи, и протягиваю ему вертикалку.

— И, что мне с ним делать? — орёт он шепотом. — Отбиваться от этих тварей, как дубинкой?

— Было бы оружие, — также шепотом отвечаю я, — а патроны найдутся!

Я беру фонарик в левую руку. Пистолет держу в правой. Целюсь в эту перегородку, и делаю шаг вперёд.

Зорин, осторожно ступая по полу, чтобы не наступить на разбитое стекло, медленно идёт за мной, держа автомат на изготовке.

Остальные сбились в группу и следят за нами. Только Батя прикрывает нас ракетницей, а Дед поднимает с пола оторванную ножку от стола, из которой, под прямым углом, торчит болт. И это — лучше, чем ничего.

Я иду первым. Сердце бешено стучит у меня в груди, а мозг рисует картину одну страшнее другой.

За перегородкой может лежать труп. Прятаться гибрид. Или нечто такое, чего мы ещё не видели.

Расстояние сокращается.

Я стараюсь иди к перегородке по дуге, чтобы зайти к ней сбоку, и не оказаться нос к носу с тварью, которая могла там затаиться.

Держу черноту проёма на прицеле. Свет пляшет на стене. Перепрыгивает по ней, и исполняет танец призрачных теней, которые кажутся мне живыми.

— Док, будь осторожен! — тихо говорит мне Зорин. — Я тебя прикрою!

Я ему ничего не отвечаю, только киваю, и приближаюсь к проёму, за которым вполне может находиться моя смерть…

Глава 22. Версия смерти

Луч моего фонаря скользит по краю проёма и выхватывает из темноты неровный срез досок, а за ним...

На мгновение мне показалось, что там, внутри, шевельнулась тьма. Сгусток, чего-то осязаемого, похожего на каракатицу, которая быстро рванула внутрь и скрылась в той части помещения, где нет света.

Вдох.

Выдох.

Напряжение нарастает. Я медлю, чувствуя, как остальные смотрят на меня.

В помещении висит такая тишина, что я слышу биение собственного сердца.

Тук. Тук. Тук.

Удары звучат для меня, как раскаты набата.

Ребята молчат. Даже Зорин, вопреки своей привычке отпускать остроты и шутки-прибаутки, и тот, как в рот воды набрал.

Он отлично понимает, когда нужно приободрить товарища, а когда лучше заткнуться. Сказывается реальный боевой опыт.

Пауза затягивается. Я, невольно, кидаю взгляд на левую стенку кают-компании.

Она увешана фотографиями полярников из разных зимовочных групп. Цветными и, совсем старыми, ещё черно-белыми, на которых запечатлены первооткрыватели этого места с подписями участников экспедиций.

Суровые бородатые мужики. Усталые. С обмороженными лицами и неизменными улыбками.

Они бросили вызов Антарктиде, и уверены, что покорили её.

Эх! Знали бы они тогда, что находится подо льдом!

Знать бы тогда...

А теперь, это нечто вырвалось на свободу и грозит подмять под себя всё человечество.

Я скольжу взглядом по географическим картам, тоже развешанным на стене. Плакатам с лозунгами про освоение шестого континента и размашистыми надписями:

«Да здравствуют советские исследователи Антарктиды!»

«Смелым покоряются полюса!»

На полках, которые мы ещё не успели сорвать, лежат потрёпанные пачки журналов: «Техника-молодёжи», «Крокодил», «За рулем», «Наука и жизнь».

Задерживаюсь взглядом на раскрытой шахматной доске без нескольких фигур, и бобинах с киноплёнками.

А дальше, за перегородкой для кинопроектора и «коморки» с оборудованием для проявки фотоплёнок, начинается территория неизвестности. Будто мир поделили на «до» и «после». Живых и мертвых.

И мы единственные, кто может остановить эту заразу, чтобы она не просочилась дальше на континент.

Вдох-выдох.

Отступать нельзя, и я решаюсь сделать следующий шаг...

***

Там, где перегородку пробило пулями, дерево расщепилось на длинные и острые щепки.

Они торчат, как зубы дракона. Такой хреновиной, если на неё напороться, можно запросто порвать одежду или порезаться.

Я делаю ещё полшага. Держу пистолет так, чтобы не перекрывать себе обзор, но быть готовым к выстрелу в любую секунду.

Фонарик стараюсь направлять не прямо и вглубь, чтобы не спровоцировать тварь резким светом, которая может там находиться, а веду лучом по самому низу, по полу.

Зорин ступает за мной, как тень. Бесшумно скользит, не скрипнув ни одной доской.

Так...

Подхожу к перегородке.

Сначала я вижу на полу только бурые разводы, перемешанные с ледяной крошкой, а потом, тёмные пятна, похожие следы от ног. Босых ног.

Там, кто-то стоял, и с него, что-то капало на пол. Стекало, как если бы из ран лилась кровь. Слишком большая потеря крови, чтобы после этого можно было выжить.

И, ещё…

Здесь стоит неприятный запах. Едва заметный. Почти неуловимый, но он сразу же выбивается из привычного мне запаха станции.