День Советского Сурка - Адам Хлебов

Металлисты, так мог выглядеть Шатов и его друзья

Глава 25

Вышел месяц из тумана

— Здорово, именинник! — слышу я знакомый голос, но не сразу понимаю, что происходит.

Марина затворяет дверь и зажигает свет. И тут я вижу перед собой казачка.

Он полусидит, опираясь на подоконник.

— Давай сразу договоримся: обойдёмся без смертоубийства, — продолжает солист ансамбля казацкой песни и пляски.

Он поигрывает ножом, который вертит в руках. В его глазах стальной отблеск.

Зубы стиснуты в волчьей улыбке, которая бывает только у людей, отбывших срок.

Больше всего меня выбивает из колеи следующая фраза Марины. Она встревожена и из-за моего плеча обращается к нему:

— Гриша, я тебя прошу, только не в моём номере…

Я не верю своим ушам. Что значит «не в моём номере»?

Казачок продолжает сквозь оскал:

— Лёшенька, пассажир, которого ты утром хлопнул у номера, — наш клиент, на него полгода ведём. Вот даже Марина Владимировна спецом по быстрому фестиваль организовала. Так что, мазурик, гони бабки обратно, и с тебя ящик коньяка за моё беспокойство.

Охренеть, вот в чём дело!

Меня физически передёргивает. Осознание того, что Марина в тот самый вечер добровольно играла роль наживки, просто ошарашивает меня. Оглушает.

Я действительно на некоторое время перестаю слышать звуки из внешнего мира.

Это что же получается? Она была против меня заодно с этим казачком с самого начала?

Нет, стоп. Не с самого начала, а с того утра, когда я впервые экспроприировал деньги снабженца.

Теперь понятно, что она не случайно уходила из зала с этим ублюдком.

Она была приманкой, а я — добычей.

А то, что было до того, как мы зашли в номер?

Я уверен, что страсть в лифте была настоящая, она дала себе волю, но всё изменилось в тот момент, когда мы зашли в номер…

В прошлый раз в её гостиничном по какой-то причине не оказалось Гришеньки, который теперь стоит передо мной.

Именно это стало причиной смены её поведения. Она рассчитывала, что заманит меня в номер, а дальше её приятель должен был разобраться со мной.

Но его там не оказалось!

Она думала поиграть со мной, распалить, расслабить, одурманить — и в этом она была абсолютно искренна, но потом она намеревалась бросить меня в пасть этому шакалу.

Но всё сложилось немного иначе.

Гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

Она была шокирована тем, что в номере никого не оказалось.

Казачок где-то заплутал. Она поначалу растерялась, но взяла себя в руки и начала «импровизировать».

Ей было не всё равно, перед глазами всплывала картинка, как трепетно дёрнулось её тело, она была возбуждена и хотела меня, об этом говорили её торчащие соски и влага.

Но…

То, что я принял за подавленную чувственность, на деле оказалось концентрацией самки богомола.

Марина оказалась не комсомолкой с правильным воспитанием, а расчётливой девицей на уме.

Хладнокровной хищницей.

«Выключи свет»…

Во время секса в прошлый раз она ждала, что в номер войдёт он.

В момент наивысшей человеческой уязвимости.

Ведь близость — это момент крайней уязвимости для мужика.

Как физической, так и духовной.

Подло пользоваться таким моментом. Будет «всё-всё». Ну и дураками же бываем, мы, мужики…

Вот что ввело меня в ступор в первые секунды, а не оскал и нож в руке у Гришани.

Какая ирония. Я, кажется, совсем недавно говорил, что хотел бы встретить Гришана, чтобы понять, кто из нас сильнее.

Так вот он, прямо перед тобой, господин хороший, товарищ мой закадычный, Лёха Кириллов.

Этот самый Гришенька.

Понимаю, что попал в лапы недоделанных «Бонни и Клайд».

И если во время прогулки в беседе с Мариной я немного сомневался, что пылкую комсомольскую комсоргшу притягивают такие мрази, как Гришан из «Плахи», то теперь мой скептицизм растаял как дешёвый сахарный леденец.

Марина подталкивает меня сзади рукой в спину к Гришану:

— Ты что, онемел? Или язык проглотил? Слышал, бабки гони!

Я никогда не переваривал всех этих блатных жиганчиков, но ещё большее, поглощающую брезгливость вызвали у меня их подруги.

Ситуация заставляет вернуться в реальность, в которой Марина оказалась двурушной ехидной, подколодной змеёй.

Наклоняю голову и смотрю на Гришана. В первый момент я действительно немного испугался, чего врать себе.

Холодный блеск клинка, его уверенная небрежная поза, превосходство в весе, Марина, включающая свет за спиной, — всё это работало на образ пугающего мачо.

Но только этот урод не учёл одного…

— Слышь, фармазон, недоделанная звезда советского шоу-бизнеса, с чего ты взял, что я стал бы с тобой делиться, если бы, как ты выражаешься, я подрезал бабки у того пассажира?

— Марина Владимировна, вы слышите? Это слова не мальчика, но мужа! Дорогой именинник, я совсем не хотел тебя задеть. Прости меня, грешного… не сердись на меня. Ты же не сердишься? — он мило улыбается.

— Гриша, что-то мне не спокойно, давай с этим заканчивать…

Я оборачиваюсь и вижу глаза не женщины, а стервятницы.

— Да, Гриша, давай заканчивать. Я лично у тебя что-то брал?

Казачок понимает, куда я клоню:

— Ты, фраерок, где чалился? Где тебя так учили с уважаемыми людьми разговаривать?

Всем этим словечкам я научился у одного из моих рабочих в Мостострое, там, в моём прежнем прошлом, которое для этих людей — будущее.

Я вспоминаю известный мем, развожу руки в стороны и оборачиваюсь как Траволта из фильма Тарантино.

— А где ты здесь видишь уважаемых людей? Решил подложить под меня свою мазу, взять на пушку, думаешь, я лапки кверху, хенде хох? Тьфу.

Я знаю, что плевок на территории оппонента является жёстким вызовом.

Ну а что мне терять? Я уже не чувствую страха.

Потому что я точно знаю: он не может мне навредить. Ни он, ни его нож, ни его угрозы.

Завтра я проснусь в той же кровати, под тем же гимном, с той же трещиной на потолке.

А вот большой вопрос: где будет он, Гришан.

И я смотрю на него с лёгкой, почти дружеской усмешкой. Он стоит передо мной, крутит нож, пытается казаться опасным.

А мне вообще не страшно.

Я вижу в нём не опасного хищника, а статиста, который слишком уверен в своей роли.

В моём завтра я могу превратить его в моего союзника и учителя по криминалу, как Аллу-аккордеонистку.

Могу сдать прямо с утра ментам.

Могу освистать его выступление с десантурой и устроить свои песни и пляски прямо на сцене. Ведь друзья у Серёги, пришедшие сегодня на концерт, как на подбор, здоровенные широкоплечие русские красавцы.

— Гришан, — говорю я, и голос звучит спокойно, даже лениво. — Ты знаешь, что самое смешное? Ты думаешь, что ты меня пугаешь и имеешь надо мной власть. А на самом деле ты просто часть моего дня. Ты просто очередная декорация. Я забуду о тебе через пару дней. А ты — нет.

Он долго щурится, разглядывая