День Советского Сурка - Адам Хлебов

— Ты думаешь, ты сильный? Ни хрена. Попробуй заставь меня сделать то, что у тебя на уме. Ну давай. Хочешь денег? Много денег? Ну так возьми! Заставь меня отдать их! Не можешь?

Я смотрю на него и чувствую, что он всего лишь фигура на доске моей жизни, которую ты уже переиграл и съел.

— А вот я могу заставить тебя сделать то, что у меня на уме. Сегодня был длинный и, как выясняется, совершенно катастрофический день. Марина, во многом благодаря тебе. Ты раскрыла мне глаза на кое-что.

Встречаюсь с её холодным взглядом.

— Я не знаю, Марин, где ты проснёшься завтра, но знай: всю свою оставшуюся жизнь мне важно, что ты чувствовала в лифте и в тот день. Мне важно и то, что, увы, ты не смогла почувствовать сегодня со мной.

Я киваю в сторону Гришана:

— Он тебя до добра не доведёт. В итоге в лучшем случае тебя найдут закопанной где-нибудь в чемодане на Кипре.

— Да что ты за чушь несёшь? — казачок уже кипит и держит нож наготове.

— Чувак, ты думаешь, сила в страхе? Или в ноже, который ты сжимаешь? Я уже умирал много раз. Сила в любви! Которой ни у меня, ни у тебя в настоящее время нет.

В его глазах я вижу секундную растерянность, он не отводит глаз от моей груди.

Я будто обнажил его, он не смотрит на Марину, чтобы не выдать правду, не выдать то, что у него на душе.

Гриша направляет остриё кинжала в сторону моего сердца.

Он не любит Марину — просто трахает и использует в своих схемах.

А Марина…

Марина рада быть рядом с таким самцом. Тёмная сторона её сердца зачастую подсознательно толкает Гришаню на безумные поступки.

Он хочет удовлетворять её хотелки. И она принимает это.

— Заставь меня отдать тебе деньги, или покажи Марине своё истинное лицо…

— Да ты уже заколебал! — Гриша бьёт меня в грудь своим ножом.

На самом деле я знаю, что он не сможет остановиться даже в том случае, если бы я отдал ему всё, что он требовал.

Марина кричит:

— Нет! Неееет! Что ты наделал, Гриша!

Я падаю назад на неё и через пару мгновений ощущаю, как лежу на её коленях, её руки держат мою голову.

Марина время от времени пытается зажать ножевые раны на моей груди, из которых проступает кровь.

Гриша нависает надо мной и злобно смотрит на меня.

Он убил бы меня, даже если бы я не произнёс ни одного слова.

Умирать от удара ножом — не то же самое, когда тебя вырубают ударом и отправляют в нокдаун.

Сначала я испытываю дичайшую боль в области груди, потом чувствую прям горячую кровь, расплывающуюся по одежде, а потом быстро нарастающую слабость, мне трудно пошевелить даже пальцем руки.

Нет, ну его на хрен, это одна из самых неприятных смертей. Больше ни за что не буду подставляться под нож.

А дальше сознание меркнет, и я вырубаюсь.

День Десятый.

— … свободных, навеки сплотила Великая Русь! Да здравствует созданный волей народов, единый могучий Советский Союз…

Я просыпаюсь голый под простынёй, вставать нет никакого желания.

Я всё ещё под впечатлением предательства со стороны Марины.

А ещё от того, какую неприятно умирать от удара ножом.

За окном наверняка опять 26 июля. Вчера утром я назвал его проклятым.

Он таким и вышел.

Поостерёгся сегодня от подобных оценок…

Дежурная уже ломится в дверь. Но мне сейчас всё по барабану.

Я натягиваю на свою голову простынь.

Стук становится более требовательным, а потом я слышу, как в прорезь замка вставляется ключ.

— С вами всё в порядке, молодой человек?

Дежурная наверняка стоит в дверном проёме.

Я что-то мычу из-под простыни.

Параллельно звучит радио.

— Счастье народов — надёжный оплот… Партия Ленина — сила народная… Нас к торжеству коммунизма ведёт!

Просто показываю пальцем на стол, мой жест означает, что она может там оставить паспорт.

— Я вам паспорт принесла…

Я отворачиваюсь к стене.

— Может вам врача вызвать?

— Спасибо, не надо, я в порядке, — впервые за утро я подаю голос.

— Вообще-то вам должно быть стыдно за своё вчерашнее поведение в вашем возрасте.

Я ничего не отвечаю, жду, когда она свалит из номера.

Она ещё минут пять читает мне нотации, поэтому я начинаю имитировать храп.

— Вот хамло поганое, — констатирует дежурная, — С таким всё ясно, товарищи. Такие далеко пойдут. Ну в том смысле, что не заметят, как покатятся по наклонной.

И вам доброго утра, дорогая дежурная. Она уходит из номера.

Я даже не встаю. Пробую заснуть. Просыпаюсь от голоса советской дикторши:

— … А сейчас прослушайте увертюру ко Второму концерту для фортепиано с оркестром Сергея Рахманинова. Исполняет…

Тягучие клавишные воем боя заполняют пространство номера. Охренеть, что за драматическая музыка.

Она будто написана для меня, для этого утра.

Рахманинов на пятьдесят второй секунде помогает мне почувствовать, что у любого человека есть надежда.

Даже если он попал в самую безвыходную ситуацию…

Даже если он застрял в бесконечной петле времени.

Но сегодня у меня совсем нет сил заставить себя встать.

Поэтому я с утра до поздней ночи валяюсь в своём ложе, то просыпаясь, то засыпая снова.

И мне, если честно, хорошо…

День двадцать второй.

Я уже три недели с хвостиком провёл в 26 июля 1987 года.

Все предыдущие дни, как я и предполагал, смешались у меня в голове в кашу. Я уже не помнил точно деталей того или иного дня.

Сначала я пытался как-то фиксировать прошедшие сутки: делал зарубки на кровати, записывал номера на денежной купюре, пытался делать себе татуировки.

Но ничего из этого не помогло. Всё это стиралось, исчезало.

Оказалось, что в моём случае ничего надёжнее человеческой памяти не существует.

Кто из толпы будет помнить какого-то случайного парня, поющего на Арбате, покупающего книгу у спекулянта или смешно танцующего под песню «Дельтаплан»?

Правильно. Никто. Только сам парень и будет. А больше никто.

Поэтому я завёл привычку каждое утро вспоминать нумерацию, какой день по номеру был вчера. А также я старался перебрать в уме события дня минувшего.

Может, я и забыл пару-тройку дней, но по большому счёту это не имело никакого значения.

Счёт я вёл для себя.

Моя теория насчёт навыков и того, что если ты их не практикуешь и не развиваешь, то незаметно утрачиваешь их, нашла подтверждение.

После того как казачок воткнул мне в грудь двенадцать раз свой нож, я провалялся в депрессии в номере около недели.

Потом я решил просто пройтись и снова увидел, как качки измывались над Шатовым.

Я бы прошёл мимо — чем больше раз я проживал 26 июля 1987 года, тем безразличнее мне становился Шатов и его судьба.

Но в тот раз качки делали это с особым цинизмом, не просто