Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

— Ну уж нет, уйдут они к Богу, когда мы их отпоём.

Тут Шарах громко рассмеялся. Я повернулся к нему. Старик утер слезу, потом сказал что-то Тынэ. Старший брат покраснел, качнул головой. Тогда перевел Кынэ:

— Шарах говорит, что белые люди сами не знают Слова, которое нам принесли. Говорит, что души уйдут к Создателю, когда тот вернётся на землю. А до того дня, будут ждать Его Прихода и Воскресения. Ваши не знает где, а наши у Гаеча.

Я махнул рукой. Вступать в богословские споры у меня не было ни желания, ни, что важнее всего, нужного образования. Эх, как бы пригодился здесь Алексей Алексеевич или хотя бы Гришка.

— Что для этого нужно? — только и спросил я.

— Еда. Жир. Ягоды. Тишина, — пожал плечами Тынэ. — И боги. Кутх и Мити, его жена. Эмэмкут, их сын.

Я выложил на нары свои припасы. Ительмены молча разглядывали их, трогали пальцами, нюхали. Шарах что-то сказал, и Кынэ взял берестяной туесок с морошкой, поставил перед фигуркой Кутха.

— Сейчас начнётся, — прошептал Тынэ. — Ты должен стоять тихо. Боги не любят шумных и говорливых. Я буду обращаться к богам на твоём языке, чтобы они не забывали, что русские наши друзья.

Он подбросил в очаг сухих веток кедрового стланика. Пламя взметнулось, и по стенам жилища заметались длинные, жуткие тени. Шарах взял в руки старый бубен, обтянутый потрескавшейся тюленьей кожей. Ударил раз, другой, третий.

Остальные ительмены запели на своём языке. Негромко, на одной ноте, раскачиваясь вперёд и назад. Я стоял у входа, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел. Фигурка Кутха в свете очага казалась живой. Её длинный клюв двигался в такт ударам бубна, сложенные крылья шевелились, будто собирались взлететь.

Конечно же, мне это просто казалось, из-за неровного света очага и раскачивающихся теней ительменов.

Шарах запел громче. Его голос поднимался и опускался, как волны в океане. Тынэ подошёл к очагу, взял деревянное блюдо с рыбой и жиром, поднял над головой.

— Гаеч, хозяин подземного мира, прими нашу пищу! — прокричал он. — Гамулы, души предков, проводите наших воинов в тёплые земли, где всегда светит солнце и не бывает холода!

Он высыпал рыбу и жир в огонь. Пламя взревело, зашипело, выбросило сноп искр. Запахло жареной рыбой и топлёным жиром. Шарах ударил в бубен с такой силой, что я почувствовал вибрацию в груди.

— Кутх! — закричал Тынэ. — Забери их! Унеси на своих крыльях! Пусть они не бродят больше по земле!

Фигурка идола вдруг накренилась, будто кто-то невидимый взял её в руки. Я перекрестился от неожиданности. Ительмены замерли, глядя на неё. Шарах опустил бубен на колени и затих.

Тишина была такой, что я слышал, как потрескивают угли в очаге и как за стеной вздыхает ветер. Через секунду мне пришло осознание, что это Кынэ наклонил идол, раскачиваясь вместе с другими ительменами.

— Они ушли, — сказал Тынэ. — Души успокоились. Гаеч принял их.

Шарах поднял голову и посмотрел на меня. В его старых, мудрых глазах я увидел что-то похожее на благодарность. Он протянул руку, и я понял, что нужно дать ему что-то ещё. Я вытащил из-за пазухи последний туесок с жиром, положил ему на колени.

— Это тебе, старейшина, — сказал я. — Благодарю тебя.

Шарах и что-то прошептал. Тынэ перевёл:

— Шарах говорит: ты хороший человек, казак. Твои руки пахнут едой, а сердце добром. Ты не боишься наших духов, значит, и они не будут бояться тебя. Уважаешь наших богов, значит и они будут уважать тебя.

— Мы будем ждать вас на первой родительской субботе. Поминать усопших. Я найду попа, чтобы отпел ваших воинов. Их души будут спасены.

Прошла ещё неделя или две, когда ительмены пришли в Петропавловск. Их было около сорока человек. Мужчины, женщины, даже несколько подростков. Старейшина Шарах ехал впереди на специальной нарте, украшенной пучками птичьих перьев и медвежьими клыками.

Генерал Завойко, завидев эту процессию, только крякнул и махнул рукой.

— Ну я же просил, Жданов, только без бесовщины.

— Не будет бесовщины, Ваше Превосходительство, — ответил я. — Общий помин, ительмены давно крещённые, вы ж сами знаете.

Генерал вздохнул, закатил глаза, но потом всё-таки похлопал меня по плечу.

— Скоро тебя повысят, или пристрелят, — ласково, почти по-отечески произнёс он. На этом разговор и закончился.

Площадь перед церковью расчистили от снега, установили длинные столы. Генерал Завойко, как и обещал, не вмешивался, но сам на трапезу не пошёл. Он отослал адъютанта с ведром соленых сухарей «от казны». Служба шла своим чередом, ительмены стояли сзади, честно крестились и не перешептывались. Только старейшина Шарах умудрялся еще и сжимать да разжимать пальцы, словно перебирал невидимые бусины.

Отец Никодим, совсем уж молодой поп с обмороженными пальцами, служил твердо и без запинки. Голос его негромко, но отчетливо разносился по заснеженной площади. Когда он возгласил «Вечная память», ительмены вдруг все как один повернулись на запад, туда, где за сопками шумел океан. Тынэ перехватил мой взгляд и неловко пояснил:

— Туда души уходят. К Гаечу. Наш Гаеч… попы объясняли, что он ждет Христа, и мертвых для него сторожит.

Отец Никодим, услышав этот обрывок разговора, тяжело вздохнул, но промолчал. Вместо проповеди он просто подозвал Кынэ к себе и сунул ему в руки горящую свечу.

— Держи, сын мой. Это свет для тех, кто ушел. Не важно, куда они ушли, в рай или к… твоему Гаечу. Главное, чтобы они видели, что мы их помним.

Кынэ взял свечу, осторожно, двумя пальцами и понес её к столам. Ительмены, глядя на него, тоже потянулись к ящику с огарками. Скоро весь импровизированный поминальный стол мерцал десятками живых огоньков, в которых смешивались запах воска и ворвани.

После «Со святыми упокой» Шарах не выдержал и затянул что-то свое. Русские солдаты замерли, ожидая, что сейчас начнется скандал. Но отец Никодим неожиданно поднял руку.

— Пусть поёт, — сказал он устало. — Единый Бог, единый мир.

Шарах пел недолго. Минуты три. А когда закончил, из глаз его покатились крупные, старческие слезы. Тынэ, стоявший рядом, обнял старика за плечи и что-то зашептал на ухо.

Затем началась трапеза. Солдаты и матросы рассаживались на бревна и чурбаки, ительмены чинно ждали, когда их угостят. Отец Никодим благословил столы, и я принялся разливать по мискам горячую толкушу. Рыбную муку, заваренную кипятком с тюленьим жиром. Рядом поставили наши постные пироги с капустой и кутью.

Последняя была приготовлена из пшеницы, а не риса, как я привык в XXI веке. И заправлена медом, без добавления изюма.

Ительмены добавили свои припасы: вяленую нерпу